Страница 7 из 11
— А затем, — прибавил Фицморрис, — разве трудно представить себе этот знаменитый источник? Эти рубины добывают в копях, это ясно. Но только владение такими копями он держит в секрете; это еще яснее. Но если он отказывается объяснить нам, где они находятся, то мы очень наивны, удивляясь этому; разве каждый из нас не поступил бы точно также?
— Я долго говорил с ним о его путешествиях, — сказал майор, — он был в Индии и знает ее очень хорошо. Я убежден, что там-то и находится его сокровище!
— Вы, значит, у него обедали, Троттер? — не без зависти спросил Джон Ольдфиельд. — Этот дьявол Фицморрис всюду пролезет! Нет никого, с кем бы он не был знаком, никакой любопытной вещи, которой бы он не видел, никакого коммерческого дела, где бы он не знал последнего слова…
— Сомнительная выгода, так как чем большеузнаешь, тем больше теряешь волос, —сказал Фицморрис меланхолично. — Но серьезно, мистер Дерош стоит того чтобы с ним познакомиться. Сэр Джон, вы любите хорошо покушать, вам бы следовало к нему отправиться. Лакомство было одной из слабостей академика.
— Действительно ли у него так хорошо едят? — спросил он с загоревшимся взглядом.
— Чудно! А какие ликеры! какие сигары! не говорю уже о серебре…
— Говорят также, что меблировка его дома необыкновенна.
— Удивительна! Вы хорошо можете понять, что человек, который беззаботно платит по сметам архитектора, может надеяться на хорошую меблировку.
— Одних денег для этого недостаточно! — произнес лорд Темпль, который не пропускал случая сказать банальность.
— Согласен, но у господина Дероша прекрасный вкус. Это тонкий знаток, можно сказать без лести. Одного взгляда для него довольно, чтобы обнаружить подозрительное полотно, по одному вкусу он узнает поддельное вино!
— Вы говорите по собственному опыту! — смеясь довольно грубо, спросил майор. — Вы, вероятно, предлагали ему на пробу бочки ваших настоек?
— Хотя бы и предлагал! — возразил Фицморрис невозмутимо. — Я видел, как он в десять минут тратил двести гиней… самый любезный человек на свете, особенно в сравнении с майором!
Фицморрис Троттер был человек особенный. Красивый, но уже поживший и с лысиной, одаренный всевозможными способностями, он не имел только твердости и постоянства и оставался всегда ни при чем. Как никто, он мог быстро начертить силуэт, спеть романс, аккомпанировать; он играл на всех инструментах, устраивал домашние спектакли, игры, шарады, вообще в дни своей молодости был везде желанным гостем. Но все это не увеличивало его доходов. Напротив, от праздной, бесполезной жизни, да к тому же дорого стоящей, все имение его уплыло. А кроме этого он ничего не имел. Приближался сороковой год. Все его проказы, шутки, комические песни, все его таланты привели только к тому, что на лице появились морщины, а на голове — лысина. Приглашать его стали реже. Иные даже шептались, что становится опасно часто его посещать: он готов был всегда попросить взаймы, предложить невыгодную сделку или напроситься на обед. Стали к нему поворачиваться спиной. Словом, популярность его падала.
Вследствие всего этого выгоды клубной жизни становились для него драгоценнее. Теперь, пока не было никаких поводов изгнать его из клуба, — этого удивительного лондонского учреждения, особенно привлекательного для тех, кто имел тощий кошелек, а жизнь любил вести шикарную, — он еще держался.
Вход в клуб был несколько затруднен, но раз двери открылись, тогда достаточно было незначительных средств, чтобы разыгрывать там роль богатого князя. Тридцать гиней за вход, а за двенадцать или пятнадцать гиней ежегодно можно было пользоваться роскошным дворцом, журналами, газетами, книгами, древними и новыми картинами, статуями, залами для игр, кабинетами для работы и многим другим.
Каждый член клуба имел право принимать там гостей в специальной зале, получать письма и даже иметь свою отдельную спальню с постелью, стулом и умывальником, где можно было свободно ночевать.
Наконец, он мог там завтракать очень хорошо за двадцать два су, закусывать за восемнадцать и обедать за двадцать. В общем три франка.
Что касается майора Фейерлея, то и он был не меньший лакомка, чем его друг Фицморрис. Он также имел большие потребности и малые средства. Как все английские офицеры, майор побывал в Индии, откуда выбрался с большими затруднениями. О нем ходили нелестные слухи, как о несносном человеке. Все заметили, что он постоянно носил с собой карты и всегда готов был предложить сыграть, причем был замечательно счастлив в игре.
Про него рассказывали ужасные вещи. Совсем молодым майор был в Дели во время восстания сипаев. Там он прославился страшными жестокостями при их усмирении; говорили, что он собственными руками перевешал множество сипаев. Да и, действительно, при взгляде на его круглые неподвижные глаза, его худое нервное лицо, на его сухие руки, похожие на когти хищной птицы, и на выражение холодной жестокости в уголках его рта, можно было ясно представить себе безжалостного судью и победителя без снисхождения; что же, кроме этого, могли найти в нем несчастные бунтовщики?
— Резюмируя сказанное, — заговорил лорд Темпль который в таких собраниях брал на себя роль председателя, — мы придем к заключению, что если нельзя сказать ничего невыгодного про кандидата, то все-таки он не принадлежит к знатному роду, что мы привыкли требовать от наших членов…
— Да, — подхватил живо маленький лорд Эртон, — лорд Темпль говорит правду. Приглашать его, быть на его обедах — это очень приятно; но открыть ему двери клуба Мельтон — это, в некотором роде, вводить его в наши семейства. А кто в нашем клубе согласился бы вступить в ним в родство?
— Погодите вы! — вскричал с громким смехом Фицморрис. — Я не знаю ни одной невесты в нашем обществе, которая не согласилась бы сию минуту стать женой миллионера!
— Фицморрис, вы меня удивляете! — произнес лорд Темпль тоном строгого осуждения.
— Боже мой! он только сказал громко то, что каждый думает про себя! — заметил майор.
— Каждый!.. Можете говорить только за себя, я вас прошу. Я отказываюсь верить, что наши девицы имеют такие алчные и низкие желания! — сказал с жаром лорд Эртон.
— Однако кто же это имеет больше оснований знать это? — проворчал Фицморрис с нахальством.
— Благородно сказано, лорд Эртон! — произнес лорд Темпль покровительственным тоном.
— И я прибавлю, — продолжал маленький человек, сознавая за собой победу, — что ни в каком случае мы не должны сочувствовать подобным алчным желаниям. В последнем случае, чему удивляются в этом иностранце, кроме легкости, с какой он разбрасывает пригоршнями золото? Разве эта легкость растраты не есть дурной признак? Истинный джентльмен более бережет свое богатство, которого он только простой хранитель…
— Есть некоторая правда в том, что вы говорите, мой молодой друг, — перебил его лорд Темпль назидательным тоном, — но ничего не надо доводить до крайности (маленького лорда считали скрягой, так как, проведя юность в бедности, он имел закоренелую наклонность сберегать шиллинги и не впадать в противоположную крайность), — есть середина между пустой расточительностью и мелочной бережливостью. Люди нашего круга, воспитанные в роскоши, и должны жить широко…
— Пошел! — заворчал Фицморрис, нетерпеливо вставая, — теперь они запрягутся в «наш круг» и не выйдут из него всю ночь. Фейерлей, не хотите ли сыграть партию на бильярде?
— Чудак! — сказал майор минуту спустя. — Как расходилась у него желчь! А знаете, ведь говорят, что прекрасная Мюриель Рютвен поклялась стать леди Эртон до истечения этого года.
— Она способна этого достигнуть, маленькая волшебница! Но вы забываете, что он других взглядов. Ведь он хочет, из подражания патрону, жениться на одной из рода Плантагенетов и постарается улизнуть от Мюриель Рютвен.
— Этого не случится. Она сильнее его, да это не так трудно: подобные простофили всегда позволяют себя взнуздать…