Страница 40 из 46
«Все — он! — говорил он сам себе. — Нужно же, чтоб его проклятое имя преследовало меня до Нью-Йорка! Неужели этот человек будет иметь успех во всем? Его дерзкое счастье будет меня дразнить ежечасно, и я не смогу даже спокойно позавтракать в самом скромном трактире без того, чтобы мне им не прожужжали все уши!.. Это невыносимо!.. Вот теперь этому господину требуется взять в зятья важного сеньора! Его дура дочь будет „графиня“ и вообразит себе, что имеет две причины, вместо одной, презирать людей, стоящих больше ее. Но он заключил договор с успехом, этот несчастный Эбенезер!.. Он, значит, неуязвим!.. Вчера с этим пожаром я думал, что держу его в руках… Заблуждение… Он едва и заметит свою потерю. Убыток исчисляется лишь в пятьсот тысяч долларов, говорит эта бумажонка, а его труба, говорят, стоит шестьдесят или восемьдесят миллионов…»
Тимоти скомкал «Leviathan-Chronicle» дрожащей от бешенства рукой. Но вскоре он снова взял его, чтобы прочитать еще раз подробности этой свадьбы, доводящей его до безумия. Вдруг он подумал:
— Эта труба… — сказал он сам себе, — зачем допускать ее действовать далее?.. Вряд ли так трудно перерезать ее и уничтожить таким образом богатство Эбенезера!.. Чувствительное место, очевидно, тут!.. Хорошая ампутация решила бы все в мою пользу…
Он встал и заходил в волнении.
— Хорошо было бы сегодня же покончить, — пробормотал он сквозь зубы. — Среди этой аристократической свадьбы известие о несчастье явилось бы как нельзя кстати!.. Это было бы моим свадебным подарком!.. А почему и нет, в самом деле?.. Нет ничего легче, как достать торпеду вроде той, которой Эбенезер некогда взорвал колодцы Вилльямса, и которая начала мое разорение?.. Нет ничего проще, как заметить место погружения в море знаменитой трубы, проследить ее на известном расстоянии и взорвать ее следующей ночью!..
При этой мысли Тимоти Кимпбелль разразился демоническим смехом. Он потирал руки, показывал кулак воображаемому врагу, выкидывал антраша на песчаном полу кабака, гримасничая и бормоча от радости. Прислуживавший мальчик, принесший ему кушанье, принял его за сумасшедшего — и не без причины, так как ненависть ударила ему в голову, как вино. Тем не менее он сел за стол и закончил машинально свой завтрак, по-прежнему не оставляя своей мысли.
— Да, мой бравый Куртисс, — бормотал он во время еды, — тебе поднесут нитроглицерину, и не позднее сегодняшнего дня!.. Ты узнаешь, каково приставать к Тимоти Кимпбеллю!.. Приготовь скрипки, ты будешь танцевать!.. Я обещаю тебе к завтрашнему дню прекрасный праздник!
Закончив обед, он дал на чай и с зубочисткой в зубах направился в сторону Far-Rockaway. Там ему стоило только проследить чугунный путепровод, исходящий из бассейна, чтобы проверить направление трансатлантической трубы до точки ее погружения в море. Это место было отмечено кучей камней, нечто вроде волнореза, косы, образующей искусственный мыс. Ничего не было легче, как найти его даже в безлунную ночь. Осмотрев это, Тимоти Кимпбелль вернулся по железной дороге в Нью-Йорк. Ему было труднее, чем он предполагал, достать все необходимые ему снаряды: нитроглицериновую торпеду, электрический аппарат для того, чтобы ее взорвать, катушку изолированной гуттаперчей проволоки, веревки и крюки. Покупки и предварительные опыты, которыми занялся Тимоти в гостинице, отняли у него весь день. Очень утомленный этой беготней, он растянулся на несколько часов на кровати, поздно поужинал и поехал наконец в кэбе, снабженный своими зловещими инструментами, к набережной Coney Island. Этот остров теперь соединяется несколькими мостами с предместьем Гравесенда, а следовательно, и с Бруклином.
Едва наняв ялик, он отправился морем к замеченному утром мысу, где подводная труба углублялась в море. Теперь надо было определить направление ее в море, начиная с того места, где она исчезала под водой. Это было трудно. Тимоти Кимпбелль, как и все, знал из газет, что средняя глубина, на которой сифон поддерживался своими поплавками, была сорок пять метров ниже уровня моря; но он не знал ничего более. Поэтому он был вынужден волочить позади ялика кабель приблизительно в сорок семь метров, снабженный крепким железным крюком, и лавировать там, где, по его мнению, скрывалась труба, до тех пор, пока крюк не зацепился бы за нее. Эта операция продолжалась не меньше пяти часов, но наконец она удалась, — правда, не без опасности для того, кто преследовал ее так же неутомимо, как велика была его ненависть.
Вдруг крюк крепко зацепился за какое-то препятствие, и при этом ялик чуть не опрокинулся от сотрясения. Но с этих пор дело для Тимоти облегчилось. Теперь ему оставалось только тащить канат до тех пор, пока его направление не станет вертикальным, и затем опустить на желаемую глубину нитроглицериновую торпеду, которая поддерживалась на поверхности маленьким пробковым бакеном.
Изолированная проволока соединялась с одного конца с торпедой, затем с бакеном и, наконец, другим концом — с электрическим аппаратом, пущенным в действие в лодке. Оставалось только отпустить веревку и удалиться метров на сто от места взрыва.
ГЛАВА XX. Подводное столкновение
В тот момент, как Раймунд почувствовал, что его захватил нефтяной поток, он испытал лишь одно удовольствие от того, что он уже в дороге. Он не сомневался ни минуты, что переезд через Атлантику совершится благополучно.
Через шесть часов сорок восемь минут и несколько секунд он очутится в Val-Tre’go
Не было никакой причины бояться неудачи. Когда отправляются по железной дороге к определенной цели, то неужели нельзя быть вполне уверенным, что будешь доставлен туда в назначенный час? Здесь был такой же случай, исключая способ передвижения. Там надо еще принимать в расчет насыпи, различные случайности, замедления из-за неисправности служащих, число поездов, которые следуют друг за другом и пути которых пересекаются; здесь не приходилось бояться ничего подобного, так как Ниагара столько раз оказывалась таким сильным и точным двигателем! Этот способ путешествия не лишен был, впрочем, своей приятности. Несмотря на головокружительную скорость, с какой поток нефти уносил цилиндрический вагон, или скорее, благодаря этой скорости, движение было нечувствительно. Никакого сотрясения, никакого колебания. Аппарат мягко скользил, словно аэростат в воздухе. Едва уловимый шум, похожий на шум отдаленного водопада, указывал на трение нефти о стенки трубы. Внутри вагона сильный свет электрической лампы, освещая все до малейших подробностей, позволял видеть кожаный матрац, клапаны, боковые полупортики, похожие на два больших стеклянных глаза, а сзади — движение часового механизма, защищенного стеклом, который регулировал автоматическое возобновление подачи воздуха. Все действовало как нельзя лучше. Удобно растянувшись на своем ложе, Раймунд провел несколько минут, наслаждаясь столь новыми ощущениями, которые были делом его рук. Вскоре, пресытившись этими впечатлениями, он взял свою книгу и начал читать. Чувствуя приближение сна, так как он не спал уже в течение тридцати шести часов, он прилег и незаметно заснул.
Когда он проснулся через довольно долгое время, все шло по-прежнему: электрическая лампа все еще освещала внутренность вагона, часовой механизм действовал исправно, воздух был так же чист, как и при отъезде. Раймунд вынул свои часы, желая знать, как долго он спал. Они показывали четыре часа тридцать пять минут. «Через полчаса я буду во Франции!» — сказал сам себе путешественник.
И вдруг ему пришла мысль. — она являлась ему впервые, — что время в Бресте и Нью-Йорке будет разным вследствие разницы в долготе. Часы в Бресте впереди приблизительно на пять часов. Во время его приезда в Val-Tre’go