Страница 5 из 49
И на госпожу Массей можно было залюбоваться. Ей было около сорока лет; ее прелестное лицо, голова с очень густыми и уже побелевшими волосами походили на портрет XVIII столетия. « Замечательная свежесть ее лица, темно-синие глаза, в которых, как в зеркале, отражалось каждое ее впечатление, тонкие и правильные черты и даже небольшая полнота ее талии, нисколько не мешавшая быстроте ее движений, — все внушало к ней доверие и невольное уважение. Между нею и детьми отношения были самые дружеские, задушевные. В этой женщине сразу видна была мать в полном значении этого слова.
Трое детей, поразительного сходства между собой, унаследовали от своих родителей грацию, густые вьющиеся волосы, прекрасные глаза и красивые зубы; все они, и молодая девушка так же, как и мальчики, обнаруживали в своих движениях необыкновенную легкость и гибкость благодаря тому, что с детства были приучены к физическим упражнениям. Старшему, Генриху, был двадцать один год. Он только что окончил центральное училище искусств и мануфактур и получил диплом инженера-металлурга. Его прямой взгляд, хорошо обрисованный подбородок и манера высоко держать голову выдавали гордость и самоуверенность.
Его сестре, Колетте, шел семнадцатый год. Трудно себе представить что-либо очаровательнее этого белоснежного личика с розовыми щечками, освещенного большими, сияющими глазами; фигура ее — безукоризненна; со всем этим в ней была еще особенная прелесть: она вовсе и не подозревала о своей красоте.
Наконец, Жерар, прехорошенький мальчик, очень живой и веселый. Его несколько вздернутый нос, открытая улыбка, блестящий и насмешливый взгляд его голубых глаз обрисовывали веселый и немного беспечный характер и любознательность. Взглянув на него, сразу было видно, что это открытая и дружелюбная натура.
Мы не обойдем молчанием и служанку их, редкой преданности, хотя и ворчливую; эта Мартина, здоровая тулузка лет сорока пяти, всюду сопровождала своих господ; у нее были черные блестящие глаза и усики на верхней губе. Она всегда, не стесняясь, громко высказывала свое мнение, считая себя членом семьи Массей, на что и в действительности имела право, так как поступила в дом своей госпожи с момента ее замужества и вынянчила всех трех детей; последние очень любили ее, а она в них просто души не чаяла.
Славная Мартина! Несмотря на целых двадцать пять лет, проведенных ею в Париже, она до сих пор сохранила свой прежний говор, свои присказки, свои — тэ, свои — ах ты грех! тьфу! — и так далее.
В путешествии она, понятно, всему очень удивлялась, но, чем дальше ехала, тем больше всего боялась; океан, огромное судно, эта страшная машина, — все это были в ее глазах ничего не стоящие вещи; только одна привязанность ее к господам и могла заставить ее бросить все, к чему она привыкла, и доверить свою драгоценную особу переменчивой стихии.
Утром, накануне благотворительного праздника, Мартина стояла на палубе и неодобрительно выслушивала восторги, радости и удивления «своих детей» по поводу всего нового, встречающегося в путешествии; она трясла головой и поджимала губы, устремляя глаза к небу: очень выразительная мимика, понятная без слов.
— Ну, зловещий пророк, что тебе не нравится? — спросил ее Жерар, подсевший к ней.
— Что мне не нравится?.. О, Господи!.. Если бы только зависело от меня!..
— Ну, что еще?..
Мартина подняла руки к небу.
— Может быть, «Дюранс» недостаточно велик для сударыни?.. Или мы двигаемся слишком медленно?.. Подумайте!.. только семнадцать узлов!.. Это ужасно, не правда ли?..
— Тэ! месье Жерар, что мне за дело, сколько он делает узлов, только бы мне-то не быть бы на нем, это все, чего я желаю!!!
— Ну, признайся, по крайней мере, что все дивно хорошо… Посмотри-ка на это необъятное море, на это небо! Ай! летающая рыба!.. вот она!.. вот! совсем около тебя, смотри же скорей!..
— Летающая рыба!.. Это еще что за новости!.. И рыбы теперь залетали?..
— Ты можешь сама убедиться!.. Ведь плавают же утки!.. Отчего же и рыбам не летать, скажи на милость?
— Тогда мир стал бы вверх ногами. Кстати, вы мне напомнили об утках. У меня сердце болит по моим уткам… Бедняжки, остались они там одни, в Пасси… Что-то с ними будет там без меня?..
— Их съедят другие вместо нас, — решил Жерар совсем спокойно. — Ты знаешь, что с их точки зрения им это все равно.
— Э! тьфу! очень может быть, что их и съели бы! Но когда пришлось продавать дом… эти бедные малютки… так и побежали за мной, точно люди.
— Не воображая, конечно, что в один прекрасный день ты им перережешь горло, жестокая женщина! А что касается дома, то мы можем опять купить его, когда возвратимся и у папы будут деньги… а пока нам предстоит прелестное путешествие… что ты там ни говори!..
— Когда возвратимся?..
— А разве ты думаешь, что мы навсегда застрянем в Трансваале?..
— Застрянем! сохрани Боже!
— Знаешь, Мартина, — вмешалась Колетта, — за папой осталось право выкупить дом в течение пяти и даже десяти лет…
— Да за такое время мало ли что может произойти!..
— Ох! какая ты несносная с твоими глубокими вздохами, — не стерпел Жерар. — Разве ты не знаешь, что в той земле, куда мы едем, очень легко нажить огромные деньги? Ты сделаешься миллионершей, дура ты этакая!.. будешь ездить в карете!!
— Что ж, я бы не прочь!..
— Ты знаешь, Мартина, — начала тихонько Колетта, — папа серьезно надеется. А он и Генрих редко ошибаются в своих расчетах. Правда, папа увлекается, но разве он не прав?.. Благодаря своей энергии и сильной воле он может преодолеть все препятствия. Надо было видеть, с каким мужеством он принял на себя дело, перед которым у других опустились бы руки.
— О! мужества-то у него много, так же как и у мадам! Да и вы все у меня храбрецы! — воскликнула с гордостью Мартина.
— Да и ты у нас молодец: не оставила нас, несмотря ни на что! — сказала Колетта, положив ей на плечо руку.
— Э! да разве я могла оставить вас?.. Что бы я стала делать без вас одна? У меня никого нет… только вы одни.
— Она бы стосковалась по мне! — прервал Жерар, не любивший трогательных излияний. — Я необходим для ее счастья, — прибавил он, ущипнув толстую руку Мартины, на что та взвизгнула: «Иес!». (Это восклицание постоянно употребляется женщинами юга; оно произошло, вероятно, от слова «Иесус».)
— Перестань, Жерар, не дразни Мартину! — сказала Колетта покровительственным тоном старшей сестры.
— Ба! да она это очень любит! ей это здорово!..
— Ах, какой ребенок! все тот же! — проговорила Мартина, следя глазами за своим питомцем, который стремглав бросился на другой конец судна, увидев там доктора.
— Второго такого нет! Но скажите, мадемуазель Колетта, вы вправду думаете, что барин наживет там капитал?
— Капитал не знаю; но, во всяком случае, будем надеяться, что он покроет все убытки.
— Увы!.. Боже!.. Приданое барыни!.. А ваше-то, родная моя… Ах! негодяи, отняли все добро!.. уж если бы они только попались ко мне в руки!..
Голос Мартины становился все сильнее, и наконец она стала так громко говорить, что на нее начали оглядываться.
— Тише! — прервала ее Колетта, сконфузившись. — Не кричи так, милая Мартина!
— Э! да разве я могу говорить спокойно, когда дело идет о наших деньгах, погибших из-за них… Да я бы готова задушить их!
Добродушная Мартина не знала, что в спекуляциях люди готовы рисковать всем и, в погоне за выигрышем, нередко теряют безвозвратно свое состояние.
Такая именно история и приключилась с самим Массеем.
Будучи начальником отделения «Французского Кредита», во время горячки с акциями золотых приисков в Трансваале, выпущенными Англией, он увлекся этой горячкой и стал играть, поставив на карту и свое собственное, и жены, и детское достояние; когда же случился крах, то все погибло и зажиточная прежде семья осталась почти без средств.
Но после первой минуты отчаяния, видя сочувствие и утешение своих близких, Массей пришел в себя и стал хладнокровно доискиваться до причины несчастья: вся беда произошла оттого, что его расчет оказался неправильным. Если бы он был хорошо знаком с обстоятельствами дела, то результат был бы другой. Следовательно, необходимо было изучить их. Ведь он спекулировал на золоте Трансвааля, не зная количества содержания металла в руде, не имея понятия о способах добывания его, не зная даже географического положения этой страны!