Страница 29 из 49
— Иес! Но куда мы пойдем? — спросила наивно Мартина.
— Куда глаза глядят! Голиаф может увезти нас всех пятерых. Как только эти скоты заснут, мы выйдем тихонько из палатки, вскочим в седло и… будь что будет!
— Конечно, будь что будет! — повторила Колетта. — Голод, смерть, змеи и львы, все лучше, чем такой позор!
Лина тихо плакала. Мартина прижала ее к своей груди, Жерар сжимал кулаки. Ле-Гуен очень спокойно сказал, набивая трубку:
— Если бы только у нас были ружья, то несдобровать бы этому Руруку!
— Нет, — ответил Жерар, — нам нечего и думать об этом, дорогой Ле-Гуен. Мы не должны прибегать к силе. Надо действовать хитростью. Теперь главная наша забота — воспользоваться первым благоприятным моментом. Но не надо показывать и виду, мы даже не будем разговаривать при них.
Обстоятельства помогли этому умно придуманному плану. С шести часов вечера начался пир, затеянный Руруком. На банкете было всего вдоволь, если не считать отсутствия стола, так как все яства разложили прямо на земле: пироги из маниока, дикие утки, картофель, жаркое из газели, обезьян и попугаев, испеченное под пеплом, целая груда бананов и всевозможных фруктов. В мвенге тоже не было недостатка; оно лилось рекой из многочисленных тыквенных бутылок.
В полночь еще все ели и пили. Колетта с Линой, под предлогом усталости, давно ушли в палатку вместе с Мартиной. Но Жерар и Ле-Гуен не упускали ни одной подробности, делая вид, что и они пьют мвенге наравне с другими.
Все гости, за исключением сторожей, перепились и приступили к бешеным пляскам вокруг пылающего костра.
Луна уже показалась на небе. Жерар, сидевший около Рурука, выждал минуту, когда тот захрапел во все горло; тогда он осторожно снял с его шеи свой компас, который карлик носил как амулет, и сделал знак Ле-Гуену, что теперь пора. Они оба тихими шагами направились к палатке девушек и так же тихо вошли туда. Те уже ждали их, насторожившись.
Момент был прекрасный, больше такого случая не могло представиться, так как сторожа, воспользовавшись опьянением своих хозяев, постарались прикончить оставшееся мвенге.
На соседней лужайке виднелась темная масса Голиафа; он преспокойно срывал спелые фрукты и не спеша наслаждался ими.
Белые проскользнули к нему как тени, а Ле-Гуен принялся освобождать его запутанные ноги; Колетта начала говорить со своим верным другом, гладя его.
— Голиаф, добрый ты мой, дорогой мой, ведь ты возьмешь нас всех? Ты не найдешь непосильной такую ношу, ты увезешь нас? О, мой дорогой слон, мы тебе одному будем обязаны нашей свободой! Ну, скорей, скорей, бери нас!
Голиаф замахал хоботом и ушами в знак своего согласия и, подняв пленников по очереди, усадил их всех к себе на плечи, на спину, до самого хвоста. Потом, бросив прощальный торжествующий взгляд на уснувший лагерь, он тяжелой походкой двинулся вперед, по направлению, указанному Колеттой, тихонько ударившей его по уху тростниковой палочкой.
Этот непривычный шум обратил на себя внимание арабского дога, который начал лаять; тотчас же залаяли и другие собаки. Сторожа опомнились, схватились за ружья, стреляя вдогонку беглецам.
Голиаф, заслышав выстрелы, пустился бежать, а доги бросились за ним. Так как слон в это время бежал по открытой равнине, то арабы увидели его во весь рост, с его драгоценной ношей. Тогда в лагере произошло настоящее смятение, не было конца проклятиям и крикам.
Конечно, собаки притащат обратно пленников, они привыкли к этому!
Но не тут-то было. Доги, прирученные Колеттой, покорные ее голосу, легли перед ней на землю и не подумали хватать слона за ноги. Мало того, по приказанию девушки они вернулись в лагерь и, молча и ворча, посмотрели со злобой на арабов с кнутами и Рурука, очнувшегося от тяжелой спячки.
Карлик наконец сообразил, в чем дело. Он выпрямился и, пьяный от бешенства и выпитого мвенге, схватил кнут и начал стегать им собак и негров, чтобы заставить их пуститься в погоню за пленниками.
Но ни те, ни другие не тронулись с места. Собаки молча продолжали лежать, а один из негров, весь окровавленный от ударов, не побоялся высказать вслух всеобщее настроение своих собратьев.
— Иди за ними, сам и бей их, а наша рука не поднимется на Ниениези. Она нас всех жалела, любила и утешала. Беги сам, попробуй поймать ее! «Отец ушей» бежит скорее ветра. Тебе не поймать его! И пусть я умру на месте, но я буду счастлив, если она больше не попадет в твои руки!
Все невольники захлопали в ладоши на эту речь и громким голосом закричали вслед беглецам одобрительное: «Ой!.. ой!.. ой!..»
Голиаф, скакавший галопом, повторил, как эхо, торжествующий крик, долетевший до ушей изменника Рурука.
ГЛАВАXIII. Золотая руда. Голиаф и носорог
Свободны! свободны!.. Только через час бешеной скачки беглецы наконец уверились, что их освобождение — не сон. Между жалкой судьбой пленника, зависящего от прихотей своего тирана, когда человек совершенно лишен своей воли, силы и власти, и полным освобождением от этого гнета, — такая пропасть, что сразу невозможно поверить в действительность. Нужно время, чтобы «свыкнуться», как выражаются психологи, с новым положением, иначе оно будет казаться сном.
Вокруг слона и его пятерых седоков все было ново. Выйдя из скалистых гор, среди которых приютилась деревня пигмеев, наши беглецы очутились в долине, покрытой лесом. На горизонте показался рассвет. Теперь они уже были далеко от деревни, и никаких признаков погони не замечалось.
Кругом царило глубокое молчание. При слабом свете побледневшей луны они увидели широкую реку; Голиаф, не колеблясь ни минуты, пустился вплавь. Чувство спокойствия и надежды наполняло все сердца. Колетта первая начала говорить, жалея оставшихся несчастных негров, прощальные восклицания которых еще звучали в ее ушах.
— Бедные люди!.. несчастные!.. — сказала она, заплакав. — Как бы я была рада, если бы они были с нами! Это ужасно, что они остались во власти этого грубого, жестокого человека.
— Увы! Мы не могли помочь им, — ответил Жерар, — их судьба такова же, как тысяч и миллионов подобных им на этой земле насилия и рабства. Здесь человек делается волком или тигром для другого человека!
— Надо правильно рассуждать, мадемуазель Колетта! — спокойно заметил Ле-Гуен. — Неграм было бы не легче, если бы мы продолжали оставаться в плену вместе с ними!
— Наверное, — сказала Мартина с ударением. — Вы слишком добры, моя деточка. Вы вот теперь мучаетесь, что оставили их, а разве мы можем упрекнуть себя за это? Если бы еще в нашем распоряжении был бы курьерский поезд, это дело другое! Но у бедного Голиафа и без того тяжелая ноша — целых пятеро на его спине!
— Ты говоришь правду, Мартина, — вздохнула девушка. — Но мысль об этих несчастных отравляет мне всю радость освобождения!
— Конечно, Голиаф не двинулся бы с места, если бы на него посадили еще одного человека, — вмешался Жерар, чтобы рассеять мысли. — Ты, Колетта, Лина и я, — мы сравнительно легкая ноша. Но Ле-Гуен весит более ста пятидесяти фунтов, а Мартина? По меньшей мере двести, не правда ли?
— Двести фунтов! Вот выдумали! Иес! подумайте!
— Э! Да ты уже при отъезде была солидна, — то, что мы называем «бельфамиста», — а теперь жизнь на свежем воздухе еще подкрепила тебя! Я убежден, что ты прибавила в весе на целую треть, и если ты будешь продолжать в том же духе, то Голиаф откажется тащить тебя.
— Голиаф лучше вас! — рассмеялась добродушно Мартина.
— И все-то он тот же, этот нехороший мальчик. Ничто не меняет его. Кажется, попади он в пасть волку, он и там будет шутить. Но скажите мне, — спросила она с любопытством, — куда мы теперь едем?
— К югу, все туда же, ты сама знаешь, — объявил Жерар. — Но теперь пусть Голиаф идет сам, он лучше нас знает дорогу.
— В самом деле, можно подумать, что он чувствует, что наше спасение зависит от него. Вы обратили внимание, какие он делает зигзаги? Луна показывается нам то с правой, то с левой стороны. Я сначала не понимала, почему он каждую минуту меняет дорогу и все ищет ручейков; конечно, он хочет затерять наши следы. Какой умный друг!