Страница 140 из 141
Кинотеатр «Призма», неожиданно стал треугольником, а потом и вовсе разделился на пять частей, обваливающихся по отдельности.
Сверху хлестал горячий ливень, мешался со снегом и каменной крошкой.
С нутряным стоном разошлась на две половины улица Школьная. На одной споро отъезжающей стороне остался дом Влада, на другой — бар «Кастанеда», так удачно оставленный жильцами. Потом землю вспучило, раздался глухой взрыв, и бар исчез, сменившись месивом каменным обломков, часть из которых была украшена неприличными надписями.
Так и не расцепив своих крепких объятий канули в пропасть «Фольксваген» и черный «Сааб», лишь блеснули в красноватом отсвете задние фонари.
Многочисленные дачные домики начали взрываться с резкими, кашляющими хлопками, потом давешний провал на месте дома бдительного пенсионера разверзся и поглотил половину дачного поселка. Земля на близлежащем кладбище зашевелилась, как в дешевом фильме ужасов об оживших мертвецах, но вместо того, чтобы исторгнуть зомби, провалилась сама, обеспечив клиентам заведения саму надежную из могил.
Старые дома на Покаянной улице поднялись волной, а потом рухнули, разваливаясь на мелкие составляющие, в которых сгиб и печально известный «Паритет» вкупе с Саввиным овражком, который теперь можно было переименовать в Саввинову бездну.
Мост Черепашка над высохшим руслом потерял ноги, а потом разломился на три куска и утоп в покрывающем дно реки иле.
Степина набережная на миг стала Степиной высотой, а потом сразу без перерыва Степиным провалом.
Канонада не смолкала, наоборот, ширилась, росла! Это был феерический апокалиптический салют в многие сотни тяжелых орудий.
Как смертельно раненное животное осел Дворец культуры, стены его ломались с пушечным треском. Потом земля разверзлась и приняла в себя уродливый образчик архитектуры, который ушел в глубину, волоча за собой все в исходящую трещинами пропасть.
В воздух взлетали измочаленные бревна, куски кирпичной кладки и разодранной жести.
Мягко сложилась и исчезла в земле лежка Жорика, отчетливо звякнула спрятанная про запас бутылка «Пьяной лавочки». А чуть после и давно забытая лежка самого Васька тоже изогнулась, а потом ее толстые железные стены смялись как фольга.
Буйная стихия разрушения правила сейчас в городе — разрушения всего и вся, подлинный Локальный Апокалипсис.
Сломались ребра у плотины, поменялись местами, сразу следом сухое русло разверзлось, и вся стальная конструкция, беспрестанно ломаясь во всех своих сочленениях, провалилась, за миг до этого превратившись в уже что-то совершенно авангардное.
В один миг исчезли обе городские больницы — простая и психиатрическая, и Братство Луны могло только порадоваться прозорливости своего гуру.
Тут и там проваливалась земля, изменяя геометрию улиц, прихотливо уродуя ландшафт, создавая что-то совершенное новое. Так в болотистой низине Нижнего города вдруг вспучился уродливым горбом новый холм, с которого каменным селем потекли все находящиеся на нем дома. Улицы срывались с насиженных мест, ровными полосами ползли вниз и только потом дробились на мелкие и мельчайшие части, целиком окутанные асфальтовой крошкой.
Черное облако, жирно блистая на солнце, зависло в синих небесах как чей-то полуденный кошмар.
Дома проваливались — богатые многоэтажки Верхнего города и бедные хибары города Нижнего, стихия не делала различий. Исчез дом Степановой родственницы — одной из первых жертв Исхода, сгинули дома Мартикова и Стрыя, на месте могилы Николая Васютко исходил огнем широкий пролом. Наклонилась и съехала в него порушенная голубятня. Рухнул с грохотом и дом самого Влада, Белоспицына и Трифонова — блеснули напоследок пустые рамы окон и все.
Завязались морским узлом рельсы на вокзале. Стоящие на приколе вагоны покатились под уклон и, набирая скорость, уехали прямиком в Геенну. Дрогнув. Распалось здание самого вокзала, а бетонный перрон отплыл прочь, мягко покачиваясь.
В бункере покойного Ангелайи сошлись пол и потолок, лишь глухо бухнули напоследок разорвавшиеся боеприпасы.
Редкие автомобили сваливались в бездну и пропадали в мятущемся камнепаде.
Это был пир разрушения.
Но даже такие катаклизмы когда-нибудь заканчиваются. Закончился и этот. Последним аккордом в неистовой симфонии уничтожения стало падение большой дымовой трубы. Сверкнули напоследок негаснущие красные огни, изрядно правда поблекшие на свету, и кирпичный исполин, перекрутившись вокруг своей оси, громогласно осел на землю внутреннего периметра. А через миг не стало ни Внутреннего, ни Внешнего периметра, и лишь обломок бетонной стены торчал из перепаханной почвы.
Настала тишина, которая после предшествующего грохота казалась почти оглушающей.
Кучка людей на незатронутом катаклизмом холме в безмолвном оцепенении смотрели вниз, на нежащийся под лучами проглянувшего солнца Тролльхеттен — надежду всего народа подземных троллей.
Города больше не было — черная пологая воронка, над которой серым туманом висела мелкая цементная пыль. Остатки каких-то строений выглядывали из почвы, словно стертые зубы. Ни дорог, ни коммуникаций, ничего.
На склон холма спикировал с голубеющих небес по какой-то странной прихоти взрыва рекламный щит. Желтые буквы на красном фоне: «550 — поздравляем родной город!» Оставшиеся в живых жители «родного города» потрясенно смотрели на этот клочок прежней жизни. Смотрели и не могли вымолвить ни слова.
Никита Трифонов приподнялся и с улыбкой подставил ладошки солнцу. Дивер поймал его взгляд, улыбнулся тоже — как малый ребенок. Эти двое явно нашли друг друга.
Спустя час народ повернулся спиной к уничтоженному поселению и потянулся вниз с холма. Позади солнце, проходя сквозь призму висящей в воздухе пыли, роняло на немногочисленные руины багровый отсвет, который почему-то не казался тягостным. Вверх тугой играющей струей уходило тепло, разгоняло серые облака. Дождь прекратился, а снег таял на глазах, являя собой ускоренное таинство весны. Казалось, вот-вот проглянут в пожелтевшей траве подснежники, да какая-нибудь пичуга пропоет свою весеннюю песенку жизни. Но пичуги молчали — испуганы были взрывом.
Люди шагали вниз, сначала медленно, словно во сне, а потом все быстрее и быстрее, и в конце некоторые уже бежали с радостными криками. Бежали с раскинутыми во вселенском объятии руками, любящие весь этот мир, его небо, зеленую траву и пьянящий свободный воздух. Кто-то пел, кто-то смеялся как сумасшедший — энергия била ключом, требовала выхода.
Люди бежали в нелепой среди зеленой травы зимней одежде. Но ее срывали, сбрасывали с себя, чтобы легче бежалось, чтобы грудь легче наполнялась бьющим в лицо бризом, ветром, который нес хорошую весть — заточение кончилось!
И они были счастливы! Счастливы, как узники смертного блока, сумевшие бежать на свободу. Потому что счастье — это почти всегда свобода.
Они все шли и шли, с шутками и песнями, с радостными выкриками, пока, ступая по замечательной мягкой траве, оставив позади разноцветное буйство осенних лесов под ярко-синим сентябрьским небом, не вышли к шоссе, что соединяло Москву и Ярославль. Как всегда оно было полно машин, и автомобили проносились мимо остановившихся горожан, такие разные, сверкающие и разноцветные. Их было так много и они ехали оттуда и туда, из больших, полных жизни городов: Москвы и Ярославля, Вологды и Твери… Много-много людей, которые не знают, что на свете есть тролли.
А водители, что проезжали мимо, иногда притормаживали, удивленно оглядывали этих странных, открыто радующихся людей, оборванных и грязных, похожих на беженцев из какой-то горячей точки, с глазами с затаенной тоской и явным весельем. Притормаживали, а потом ехали себе дальше, и ни один не рискнул остановиться кого-нибудь подобрать.
— Живем!!! — закричал Дивер, оборачиваясь, а за его спиной автомобильный поток все так же неостановимо бежал в обе стороны, символизируя собой вечное и неостановимое движение жизни. — Слышишь, Влад, мы живем!!!