Страница 295 из 336
Все, что он сделал или не сделал, уже не имело значения. Если только он не ринулся удирать на лодке, не дождавшись остальных, которые угодили в засаду, но в главном его рассказ, какую бы трусость он ни прикрывал, был правдив: его спутники сгинули навсегда. И выглядел он соответственно — как человек, потерявший всех, с кем он был.
Но оставался еще один немаловажный вопрос: а где же патрульный катер? Прекратил погоню, не втиснувшись в узкую расщелину, или все еще кружит вокруг островка?
А вот и ответ. Не успели мы выбраться из затона, как легкий катерок с прожектором на носу вывернул из-за поворота и ринулся на нас.
Как оглушительно залаял пулемет! И как ярок был свет от трассирующих пуль, бивших по воде то справа, то слева от нас, а мы, пытаясь уйти от преследования, петляли из стороны в сторону. Между нами и патрульным катером было ярдов двести, а то и меньше!
Я помню: в эти минуты я не боялся смерти. Адреналина вполне хватало, чтобы держать предсмертную молитву в узде. Я был невероятно возбужден, похоже, близок к экстазу. Смерть казалась грандиозным святилищем, и мы стояли на его пороге; огонь, вырывавшийся из жерла пулемета, отливал электрической синевой, будто высоковольтная дуга то и дело прошивала темноту. Звезды скакали над нами, как петарды. У меня вырвался пронзительный вопль. «Мать вашу в ду-у-у-у-шу!» — рявкнул преследователям Батлер. Время от времени он вставал во весь рост, словно дразня стрелка, затем резко бросал лодку вбок. Каждый раз, когда он вскакивал, пулеметчик целил ему в голову, и трассеры рассекали воздух над водой. В результате стрелок выпускал нас из поля зрения, и Батлер, сделав очередной сумасшедший вираж, нырял в темноту и на несколько секунд сбивал преследователей с толку. В конце концов мы потеряли прожектор из виду и, обогнув в темноте островок, устремились к коралловой отмели, доступной для нас, но непреодолимой для катера. Так и есть: дойдя до мелководья, катер был вынужден прекратить погоню. Его команда в бессильной злобе врубила сирену. В кромешной тьме сирена взвыла с такой оглушительной силой, будто вторжение на Кубу все же произошло. Батлер дергался от хохота. «Все легавые одинаковы, — сказал он. — Во всем мире».
Мы обогнули риф, выбрали удобную протоку и, развив максимальную скорость, направились к месту встречу с Мартинесом. Примерно в миле к востоку от нас пограничники продолжали шарить прожектором по лагунам и берегу. Я ткнул Батлера в плечо. Это было неотвратимо. Хуже Батлера нет и не может быть никого.
— Сукин ты сын, очистился, трахальщик! — заорал я, впервые в жизни пытаясь создать нечто предельно непристойное. Только все напрасно — из-за рева моторов он меня не услышал.
21
30 октября 1962 года
Дорогая Киттредж!
Сколько невероятных переживаний выпало всем нам за последние десять дней! Я все еще пытаюсь собрать воедино фрагменты кризиса с русскими, вернее, несколько кризисов подряд, и с нетерпением жду вашего комментария. Должен признаться, я в очередной раз потрясен вашим пророческим даром. В своем последнем письме — кажется, с тех пор прошел уже целый год — вы писали: «Умоляю — никаких безумств с таким человеком, как Дикс Батлер».
Я ослушался, но, как ни странно, выжил и не жалею о происшедшем — написал бы вам подробно о наших гонках со смертью по прибрежным болотам, но совершенно измотан. Скажу лишь, что после двух рейдов в резиновой лодке на кубинскую территорию мы благополучно вернулись на борт «Принцессы». А теперь расскажу о нашем славном капитане, замечательном человеке по имени Эухенио Мартинес.
На обратном пути в Майами настроение у нас было поганое. Мы потеряли пятерых парней, и Эухенио не хотел возвращаться назад, не поискав их еще хотя бы день, но пришла радиограмма от Харви. Мартинесу было приказано вернуться. «Ввиду чрезвычайных обстоятельств», — добавил Харви.
Мартинес подчинился приказу, хотя все в нем было против. И потому настроение у него было наимрачнейшее. Пять человек — такого еще не бывало! В Гаване случалось и похуже, но наши морские экспедиции еще никогда не оборачивались такими потерями. Стремясь отделаться от мрачных мыслей, мы уничтожили весь запас рома, и еще до прихода в Майами Мартинес поведал нам грустную историю, которую я сейчас вам и перескажу. Эта история помогла мне понять его реакцию на случившееся. Он боится, что его обступят призраки, и казнит себя за то, что не смог вернуться и подобрать своих товарищей.
Герой этой истории — его старый друг по фамилии Кубела, Роландо Кубела. По словам Мартинеса, в начале пятидесятых Кубела был одним из студенческих вожаков в Гаванском университете — одним из, наверное, дюжины таких же смельчаков, мечтавших сбросить Батисту. В конце концов на гребне волны оказался Фидель Кастро, но в те дни были и другие лидеры. Одним из них был Кубела. Роландо Кубела-Кубинский. Неплохо для вождя, не правда ли? Мартинес не расщедрился на портрет, а я не посмел прервать его и расспросить, так как он говорит, словно выжимая из себя слова, и, слушая его, невольно проникаешься торжественностью момента, но тем не менее я представил себе достаточно рослого, красивого, если не сказать больше, человека, наконец, весьма представительного и исполненного достоинства (ну чем не Кастро, а?). Короче говоря, по свидетельству Мартинеса, Кубела стал одним из ближайших соратников Кастро.
Но начну по порядку. В 1956 году Мартинес и Кубела принадлежали к группе студентов, делавших ставку на методичный отстрел правительственных чиновников. При Батисте в органах власти было полно садистов, но Мартинес и Кубела были против устранения наиболее отъявленных людоедов — они считали, что самые одиозные личности во властных структурах полезны хотя бы потому, что постоянно возбуждают массовую ненависть к режиму. Напротив, ликвидации подлежали именно приличные чиновники — они, дескать, путают карты! Объектом покушения был выбран шеф военной разведки, господин по имени Бланке Рико, который не только был противником пыток, но и отличался вежливым обращением с теми, кто попадал к нему в руки. Ячейка проголосовала, и исполнителем был назначен Кубела. Политическая программа этой группы мне так и неясна — что-то вроде анархосиндикализма с мелкобуржуазной подкладкой. Кубела, например, изучал медицину — ох уж эти кубинцы! Как-то вечером — шел октябрь 56-го, и Кастро уже находился в горах — Кубела сумел наконец подстеречь Бланко Рико в гаванском ночном клубе «Монмартр» (между прочим, в честь Тулуз-Лотрека!) и выстрелил ему в голову. «Рико умер, — сказал Мартинес, — но не сразу. Перед смертью он посмотрел Кубеле в глаза и улыбнулся. Эту улыбку мне описывали сто раз. Она была великодушной. А означала для Кубелы вот что: „Друг мой, ты совершил большую ошибку, и я тебя прощаю, но мой призрак тебя не простит“.»
«Разумеется, — продолжал Мартинес, — Кубела не стал задерживаться. Бросился к поджидавшей его машине и скрылся, а спустя неделю мы переправили его в Майами. Еще через несколько дней я последовал за ним. Мы не могли больше находиться в Гаване. После убийства Бланко Рико полиция Батисты совсем озверела.
Семья одного из наших ребят владела недвижимостью в Майами. Алеман. Он был владельцем стадиона и дешевого мотеля. Там мы и обосновались, в этом мотеле. В „Королевских пальмах“.»
Тут, Киттредж, я не удержался и перебил Мартинеса.
«В „Королевских пальмах“? — переспросил я. — Как раз там я и поселился, когда впервые оказался в Майами».
«Возможно, именно поэтому, Роберт Чарлз, я и рассказываю эту историю. Salud![202]» — сказал он и поднял свой стакан.
Мы выпили. Мартинес продолжал говорить. Не стану больше воспроизводить его речь. Чувствую, что в своей попытке передать тональность его повествования я что-то упускаю. К тому же ловлю себя на том, что правлю его английский. Поэтому я решил вкратце изложить сказанное им своими словами, а если припомню что-то действительно для него характерное, приведу это дословно. Похоже, в те дни в «Королевских пальмах» нашло себе пристанище немало революционеров; жили они там, естественно, бесплатно, и Кубела с Мартинесом делили один номер. Кубелу считали героем, но каждую ночь ему снился Бланко Рико. «Он все время улыбается, — жаловался Кубела Мартинесу, — и это меня постоянно гложет, будто рак завелся в кишках».