Страница 48 из 56
В Кургане санитарный поезд пополнили ранеными, и теперь эшелон ждал сигнала к отправлению. Боеспособных частей в городе не осталось. Все резервные части, которые генерал-майор Лебедев только смог найти, отправлены в пермскую мясорубку. С трудом же набранное и очень «сырое» пополнение использовано для контрудара под Челябинском. Больше резервов у колчаковцев в Кургане не осталось, хотя сразу после Нового года началось формирование четырех дивизий для Западной армии и трех для Сибирской. В настоящий момент каждая из них по своему размеру не дотягивала пока до роты. Старослужащих не было, а на штабы дивизий и новобранцев Девятисотого года рождения, впервые увидевших винтовку несколько дней назад, надежды в случае наступления большевиков или вооруженного восстания никакой.
Чехословацкие части спешным порядком грузились в эшелоны и отправлялись на восток. Последние из них ушли из Кургана в сторону Омска вчера. Таким образом, в городе на сегодняшний день оказался единственный охранный батальон, укомплектованный в основном солдатами старших возрастов. Боеспособность этой части, несущей исключительно караульную службу, вызывала большие сомнения. Численность батальона составляла триста солдат и пятьдесят пять офицеров. Участвовать в боевых действиях солдаты не собирались. Они надеялись, что в случае захвата Кургана большевиками, удастся передать красным в целости и сохранности все охраняемые батальоном объекты и склады. Мужики полагали, что в этом случае их отпустят по домам. Справка о насильственной мобилизации лежала в кармане у каждого, поэтому шансы были хорошие. С такими справками красные не расстреливали. В последние несколько дней в Кургане отсутствовала связь, и новости приходили с некоторым опозданием. В городе еще не знали о том, что Челябинск взят противником, как и о том, что в Омске началось восстание. Иначе, санитарный поезд, в котором ехал Селиванов, никуда бы не пошел.
Денек выдался солнечный, и хотя в вагоне уже надоело, на улицу идти не хотелось — слишком уж там холодно. Андрон курил в тамбуре. Он отогрел руками, очистил от инея небольшой пятачок стекла и теперь развлекался тем, что не давал замерзнуть этому маленькому окошку в мир. Рыжий выдыхал табачный дым на стекло и сквозь проталинку в морозном узоре наблюдал за суетой на станции. Прошел в клубах пара маневровый паровоз. Туда-сюда шатались люди. На перроне находилось много раненых солдат и калек — комиссованные возвращались по домам. В какой-то момент у Селиванова создалось впечатление, что Курган — город инвалидов. Андрон докурил, и в это время поезд тронулся. Пока набирали ход, солдат сквозь холодный глазок смотрел на остающийся позади Курган. Наконец, поезд вырвался из плена развилок и стрелок и, набрав скорость, двинулся к «воротам Сибири».
Селиванов усмехнулся. Он планировал дезертировать.
«Уж и дом недалече, — думал солдат. — На санитаров господа офицеры вообще мало внимания обращают. Глядишь, и высклизну. Только б доехать до Омска. Там-то я как рыба в воде».
Андрон был абсолютно естественен в своем желании, так как воевать за всякую чушь совершенно не хотел. Будучи крестьянином Акмолинской области, в которой не знали крепостного права и помещиков, перенаселения или особых проблем с землей и работой, как в центральных, новороссийских или поволжских губерниях, Селиванов в какой-то степени в своих убеждениях склонялся к эсерам, как и большинство крестьян Урала, Сибири и Дальнего Востока. Рабочие этих регионов в начале революции тоже в основном поддержали социалистов-революционеров, но, разочаровавшись в эсерах после подавления организованного ими восстания и отсутствия поддержки при защите своих заводов от «пришлых большевиков», встали на сторону кадетов и в ноябре 1918 года поддержали Колчака в надежде на то, что при нем наведут порядок. Примером тому служили ижевские и воткинские рабочие, воевавшие в армии Верховного Правителя, несмотря на всю близость их политических воззрений к анархистам Гуляйполя. Основным девизом этих людей стал лозунг — «За Советы без большевиков!». Селиванов несколько раз разговаривал с воткинцами, воевавшими в составе Сибирской армии, и знал о них достаточно много.
В тамбур вышел молодой, лет девятнадцати, однорукий солдат. Его подсадили в Кургане, и Селиванов еще не успел познакомиться с парнишкой, тем более что тот прибыл в другую смену. Новенький достал заранее скрученную «козью ножку» и попросил огоньку. Андрон, заскучавший после того, как пригороды Кургана остались позади, достал спички и, дождавшись пока калека прикурит, поинтересовался:
— Ты сам-то, чьих будешь, служивый?
— Ижевский. Из заводских. Романом Столяровым кличут.
— А я омский. Андроном Григоричем прозывают, Селивановым. Санитаром тут.
— Знаю, дяденька. Сказали уже про вас.
— Где ж тебя так приложило-то, Рома?
— Под Уфой, Андрон Григорьевич.
— Эвон где! — Присвистнул Селиванов. — Далеко ты от дома забрался-то, болезный.
— В Новониколаевск добираюсь. Мои там устроились. Успели сбежать от большевиков, — солдатик горестно вздохнул. — Теперь обузой им стану. — Парень кивнул на пустой правый рукав шинели, заправленный за ремень.
— Это ничего. Главное — живой, да и родичи уже недалече.
В санитарном поезде парень из Ижевска оказался в одиночестве, так как другим солдатам оказалась неинтересна его исключительность. Рассказы парня обычно прерывали, говоря: «Тебя, барчука, не поймешь», и возвращались к своим крестьянским разговорам.
Покурили и разговорились о нелегкой доле, ранениях, боях и походах. Андрон сочувствовал юному калеке, а Столяров, уставший от одиночества, увидел внимательного и соболезнующего слушателя, которому можно излить душу. Селиванов внимательно слушал рассказ про ижевцев, завод и житье-бытье молодого калеки. Его действительно это заинтересовало, хотя в общих чертах история повторяла происходившее в Воткинске.
— Говорят, богато вы жили. Правда, али врут? — Андрон скрутил еще две самокрутки и передал одну Роману. Тот с благодарностью ее принял.
Закурили. Сизый дым заполнил тамбур, и слова безрукого солдата о жизни на ижевском заводе звучали в этом мареве как старая добрая сказка.
— Хорошо жили, — рассказывал Столяров. — Работал у нас только отец. Мастером в Заводе. Мама сидела дома. Нас у них семеро.
— Голодали? — Селиванов сочувственно смотрел на собеседника. После ранения и ампутации руки Столяров выглядел изможденно.
— Никогда голодными не бывали. Всегда в доме водился хлеб — мама сама пекла. В загнетке каждый день стоял чугунок с кашей или мясными щами. Сметана, молоко, масло, сахар — все было. Летом на огороде зелень, овощи. В подполе картошка, окорока. Отец придет с работы, вся семья дружно садится ужинать. — От этих воспоминаний на глаза молодого солдата навернулись слезы. Он всхлипнул и утер рукавом шинели глаза:
— Всегда досыта ели. Отец и дед зарабатывали много, поэтому денег на еде у нас не экономили. На все хватало.
— Куды ж тратили-то?
— Библиотека у нас в доме своя была. Еще дед книги собирать начал. Собрание Брокгауза и Ефрона, энциклопедия «Гранат»… Я больше всего любил «Ниву». Выписывали книги и журналы по металлургии, механике, оружейному делу, по прикладному искусству, а еще охотничьи альманахи.
— Чего охотничьи? — переспросил Андрон. Слово «альманах» он слышал впервые.
— Альманахи — это журналы такие, в которых рассказы, статьи по охоте, картинки разные. На рисунках звери разные нарисованы, охотники с собаками.
— А эти, манахи, зачем выписывали?
— Так у нас все, почитай, охотились. Леса никто не боялся. Как моя мать говаривала, лес и накормит, и укроет, и от лихого глаза убережет. Вот и ходили кто по грибы, кто по ягоды, а то за утками на болота. На зверя вообще круглый год охотились. В каждом доме винтовки, ружья, карабины. Дед мой, который по матери, отцу на День Ангела подарил ружье с серебряным чернением. Сам делал. А родитель мой, когда мне тринадцать исполнилось, собрал малокалиберный карабин, простенький, но удобный и по росту. Сказал тогда мне — привыкай, пора уж!