Страница 42 из 56
Колчак так же молча выслушал и это сообщение. Повернулся к Рябикову:
— Вот видите, Павел Федорович, что происходит. Думаю, теперь уже не так важно кого снять или оставить. Идите, работайте. Не смею вас более задерживать.
Генерал-майор вышел, адъютанты же остались.
— Какие будут указания, Александр Васильевич? — Офицеры смотрели на Верховного Правителя, как будто ожидали от него Чуда. Кто из них задал вопрос, адмирал не понял. Ему очень захотелось, чтобы за дверью оказался кто-то, кого он мог спросить о том же самом. Указания нужны сейчас самому Колчаку.
Все кругом опять рушилось и разваливалось как в Семнадцатом году. Из-под ног адмирала вновь уходила почва. Столь хорошо начавшееся наступление на Пермь полностью провалилось. Город взять не удалось. Красные заманили адмирала в ловушку и теперь начали собственное наступление. Потеряны Уфа, Златоуст и Челябинск. На очереди Екатеринбург, Курган и Омск. Союзники подвели. Чехи вообще отказались воевать и теперь всеми силами стараются добраться до Владивостока. Войск нет, и пополнений ждать неоткуда. Потери настолько велики, что нельзя даже думать о восстановлении численности армии в ближайшей перспективе. О качестве войск можно вообще не упоминать. Деморализованные части сдаются в плен, разбегаются и переходят, иногда в полном составе, на сторону красных.
Александр Васильевич почему-то вспомнил самураев, возвращающих ему личное оружие в знак уважения и признания доблести, и подумал о том, что ему остается только с честью погибнуть. Он покажет этим чертовым большевикам, как умеют умирать русские адмиралы.
— Господа, слушайте приказ, — обратился он к напряженно ожидающим его указаний офицерам. — Мы возвращаемся в Екатеринбург. Выполняйте.
Колчак отвернулся к окну и начал чуть слышно напевать:
— Гори, гори, моя звезда…
Глава 12
13 января 1919 года.
Челябинск. Железнодорожная станция. 22.00.
В городе еще кое-где продолжались бои, но в целом сопротивление колчаковцев уже подавили. Составы Особой группы прибыли на станцию Челябинск в девять вечера.
Фрунзе сдал командование Четвертой армией своему заместителю Зайончковскому и прибыл в мое распоряжение. Мы еще раз обсудили детали предстоящей операции. Тер-Петросян и чекисты были настроены самым решительным образом, как и красноармейцы, которые сознавали всю важность и сложность предстоящей операции. За прошедший час от эшелонов были отцеплены «овечки», тащившие составы от Бугульмы. Паровозные бригады развели пары на паровозах серии «С». Сейчас проводилась последняя проверка подвижного состава.
Поеживаясь от холода, я, в сопровождении Михаила Васильевича и Камо, обходил эшелоны Особой ударной группы. Безоблачная ночь выстуживала землю. Под неверным светом висящей в морозном небе луны готовились к смерти люди. Кругом суета. Отовсюду шум, говор, смех, лязг, матерная брань. Со стороны происходящее напоминало большой муравейник в разгар рабочего дня. По путям мельтешили люди. Бегом переносились какие-то ящики и мешки. Командиры проводили последние переклички. В лучах прожекторов, пронзающих январскую темноту, блестели у вагонов ряды стальных штыков. Почудилось, что передо мною части какой-то сложной машины, готовящейся к транспортировке. По прибытии на место детали соберут в некий жутковатый, ощерившийся орудийными жерлами и пулеметными стволами смертоносный механизм, способный уничтожить все и вся на своем пути. Тревожные паровозные гудки разрывали ночь, торопя людей на окутанной паром станции.
Выступая с краткими напутственными речами перед бойцами и командирами, я всматривался в сотни блестящих в полутьме глаз. Говорил недолго. Несколько слов о важности миссии и просьба приложить все усилия. Затем проход вдоль строя, несколько вопросов красноармейцам, их ответы и команда по вагонам. Поморозить людей на ночном митинге стало бы непростительной глупостью. Общий настрой мне нравился. Люди слушали спокойно и внимательно. На вопросы отвечали кратко и дельно.
Одно выступление запомнилось особо. Я стоял перед строем чекистов. Люди мерзли, из ртов вырывались облачка пара, но все терпеливо слушали. Понимая это, быстро сказал им о важности акции в Омске, упомянул о том, что Владимир Ильич очень болеет за это дело и держит его на личном контроле, попросил не подвести Ленина, партию и меня лично. Только собрался пройти вдоль рядов и на этом закруглиться, как вдруг паровоз, грохочущий по соседнему пути, спустил пар.
Строй, только что черневший передо мной, моментально скрылся в дымном грохоте и лязге, буквально укутавшем бойцов. Спустя какие-то мгновения темнеющая шеренга начала проявляться, и я увидел, как в облачной пелене вначале лунным серебром блеснули штыки над неким тусклым монолитом, а только потом из тумана показались очертания людей.
— продекламировал внезапно севшим голосом Михаил Васильевич, я посмотрел на него с некоторым удивлением, но подумал, что, пожалуй, верно замечено.
— Действительно чем-то похоже, — Симон Аршакович поддержал Фрунзе. — А где же дядька их морской?
— Товарищ Тер-Петросян, командир у нас с вами один. Кроме него, больше некому занять такой важный пост, — совершенно серьезно заявил Михаил Фрунзе.
— Вот что, товарищи. Не стоит Троцкого в Черноморы записывать. Это станет крупной политической ошибкой, — столь же глубокомысленно ответствовал я. Мы рассмеялись.
У паровоза головного состава закончили смотр. Едва мы втроем приблизились к тендеру, как из будки спустился машинист, направившийся навстречу.
— Здравствуйте, товарищ Предреввоенсовета.
— Здравствуй, Капитоныч. Как вы тут?
— Освоились. Вы не волнуйтесь, Лев Давидович, не подведем.
Все звали его по отчеству. Иногда создавалось впечатление, что свое имя этот человек где-то потерял или оставил за ненадобностью. Я тоже не помнил, как его зовут, хотя этот машинист почти год возил Предреввоенсовета по фронтам, городам и весям. Седой, в возрасте, мужик, смуглый от въевшегося за многие годы в кожу угля, с крупными мозолистыми руками сам вызвался добровольцем, узнав, что один из «моих» паровозов необходим для особого задания. За его спиной тогда двумя молчаливыми глыбами встали помощник и кочегар. Отказать им оказалось невозможно.
— Капитоныч, на тебя сейчас вся надежда. Будь повнимательнее.
— Постараемся в лучшем виде, Лев Давидович, — машинист посмотрел на меня так, как будто хотел послать меня к теще, поучить ее борщ варить. Попрощались.
По дороге к штабному вагону я очень нервничал. Фрунзе и Тер-Петросян волновались, но старались вида не показывать. Пришла пора расставания.
— Скажите что ли, на прощанье, «С Богом!», хоть я и не верю в него, — Михаил Васильевич совершенно серьезно смотрел на меня.
— Мы все в него не верим. Может, я вас на всякий случай «Капиталом» перекрещу, иконы-то все равно нет? — Улыбнулся я в ответ. Мы рассмеялись.
— Хороший, кстати, вариант. Как я раньше не додумался? — Камо тоже оценил шутку.
— Крестить я вас не буду, товарищи, даже «Капиталом», — я без тени улыбки посмотрел на них. — Теперь последнее, о чем вы должны знать. Товарищ Дзержинский сообщил мне, что восстание в Омске должно начаться сегодня ночью. Ваша задача успеть. Больше говорить ничего не стану. Сами все знаете и понимаете. Пожелаю удачи и, как говорят, ни пуха, ни пера.
— К черту! — мои товарищи поднялись в вагон, и эшелон практически сразу тронулся.
Глядя вслед уходящим составам, я мысленно крестил каждый на удачу. Потом усмехнулся про себя словам Михаила Васильевича.
— «Верю в Бога, не верю… Как тут не поверить в него, родившись в уже не существующей стране, но при этом, стоя в начале девятнадцатого года на перроне, в той же самой стране, которой, правда, нет еще пока ни для кого на Свете, да еще внутри Троцкого? Смешные».