Страница 35 из 56
Кто и когда считал крестьян, умерших в это время от недоедания?
Вы когда-нибудь слышали о голодных дворянах, помещиках или интеллигенции, пухнущей от недоедания до Революции?
Кудрявцева задумалась и отрицательно покачала головой, отвечая на мой вопрос.
— Никогда не слышала о таких случаях, если честно.
— Я тоже не слышал, а для российских крестьян голод — обыденность даже в урожайные годы. Подойдут вам, Люба, такие статистические показатели Российской империи?
— Это просто ужасно! Как такое могло быть, Лев Давидович?
— К сожалению, все очень просто. Подсчеты ведутся как в Европе. Элита Российской империи причисляла себя к европейской и, соответственно, сравнивала некие производственные показатели с аналогичными данными в странах Европы. Тот факт, что европейцы живут за счет колоний, разбросанных по всему миру, в их статистических данных не учитывается. Посмотрите на Францию, Англию, Германию или Италию. Экономические показатели этих стран не учитывают, что громадное количество ресурсов поступает извне, но почему-то считается, что это продукт, произведенный внутри государства. Тот момент, что в Индии, Индокитае, Китае или в Африке из-за европейцев голодают и умирают миллионы людей, вроде как не в счет. Также никто и никогда не сумеет сосчитать количество негров-невольников, вывезенных из Африки на плантации Нового Света и умерших от непосильного труда. В той же степени нет данных про английских крестьян, буквально вымиравших во время «огораживания». Овцы-то английской аристократии оказались важнее людей. В свою очередь, Российская аристократия очень давно переняла этот стиль отношения к собственному народу у англосаксонской элиты, которая всегда больше внимания уделяла своим собакам, кошкам, лошадям и другим важным животным.
Еще одна беда наших доморощенных мироедов заключается в невозможности при подсчетах учитывать колонии по причине отсутствия таковых. Кроме своего народа выжать больше некого, вот и стараются русских крестьян в статистику не включать. Иначе можно испортить показатели, и европейцы нас засмеют, что тоже немаловажно. В Европе же не принято считать ограбленных и закабаленных рабов со всего мира, вот и мы своих не считаем. В Девятьсот четвертом году Николашка со товарищи попытались выбиться в плантаторы — не получилось. Такого в Корее наколонизировали, что в результате началась Русско-Японская война. Вот и продолжали трубить об экономическом росте, забывая про едва ли не стопроцентное увеличение населения страны за тот же период и гигантские затраты на войну с японцами и экономические потери в ней. Флот, уничтоженный при Цусиме, очень дорого стоил. Эту сумму в статистику тоже забыли включить.
Можно, конечно, и по-другому подсчеты вести. Вот, например, построили один завод по производству аэропланов, а через пятьдесят лет второй — увеличение на сто процентов налицо. Или некоторые предприниматели Российские премию так выплачивали своим работникам — сказал хозяин, что платит два процента с дохода, а человек на руки получил одну сотую часть от чистой прибыли. Потом оказывается, что это у работника подсчет неправильный. Так многие и делают — отнимают из миллиона девятьсот девяносто тысяч, а от них уже и насчитывают, говоря, что премии у них до пятидесяти процентов.
Вот какая математика и статистика в нашей стране. Играли в капиталистов и заигрались. Сытый-то голодному не товарищ, а барин. Так стоит ли удивляться, Люба, тому, что сейчас с господами делают? Особенно если понимать, откуда и как ноги растут.
— Все-таки странно, Лев Давидович… Многие говорят, что Империю развалили большевики на немецкие деньги. Вы сами о том упоминали…
— Люба, эти «многие» пытаются сейчас оправдать себя и хотят, по старинному русскому обычаю, на кого-то свалить собственную вину. Им даже не так важно на кого. Главное — найти виновного, чтобы навесить всех собак.
Большевики, которых уже давно стало модно, а значит, и общепринято, обвинять во всех смертных грехах, здесь ни при чем. Как бы странно это ни звучало в рамках развивающейся «оправдательной» историографии всяких неудачников.
Людьми надо было заниматься, а не морить голодом и грабить свою же страну, для того чтобы по Парижам разным кататься и лезть, как затычка, во все европейские дырки. Вы же читали пьесы Чехова, Люба?
— Конечно, читала, Лев Давидович. Только он мне не очень нравится. Слишком жалок, как мне кажется.
— Жалок, говорите? Не согласен. Скорее, убийственен своей правдивостью и жесток в своей публицистичности. По сравнению с Чеховым, душевнобольной Достоевский просто отдыхает. Антон Павлович рассказывает об убийстве и унижении людей, а не копается со смаком в грязном белье, говоря о «русской душе», как Федор Михайлович в «Бесах», к примеру. В «Вишневом саду» Чехов удивительно точно описал ситуацию с катаниями по Европам. Наглядно показал — смотрите, вы такие. А в «Мужиках» сказал — видите, какие они? Прочтите внимательно рассказ, в нем есть героиня, которая с ненавистью смотрит на помещика и его семью. Сейчас это вековое озлобление достигло своего пика, но не просто выплеснулось кипятком через край, а опрокинуло весь котел.
В итоге получается интересный вывод — не такой уж бессмысленный и беспощадный русский бунт, как товарищ Пушкин Александр Сергеевич упрощенно охарактеризовал с дворянско-интеллигентской позиции. Если же посмотреть на происходящее со стороны обычного крестьянина, становится ясно, что ситуация намного сложнее. Просто, как известно, даже кошки не родятся.
— Тогда получается, что мы сами во всем виноваты, Лев Давидович? — Девушка прижала руки к груди и, едва не плача, смотрела на меня.
— А кто же еще кроме нас самих, Любовь Владимировна? Довели людей и вместо того, чтобы найти корень проблемы, разобраться и решить вопросы, подавляющее большинство дворянства, буржуазии и интеллигенции нашли виноватых в виде партии большевиков и продолжают заниматься тем, что делали до революции — болтают о каком-то «всеобщем благе». Ты людей перестань голодом морить, дай им хлеб, землю, права, медицину, образование, нормальный уровень жизни и болтай себе всем, чем только захочется. Вот тогда можно и поудивляться — почему люди, приходящие в дом, в парадных калоши не снимают?
Кудрявцева слушала меня, кусая свои прелестные губки. Я видел, как поток убийственной для любого либерала информации пробивает брешь в ее достаточно замкнутом, определенном буржуазным воспитанием и влиянием демократического окружения, мирке.
«Почти готова. Можно, пожалуй, подсекать», — в какой-то момент я почувствовал себя уродом. Молодая девушка с хорошим воспитанием начала двадцатого века вообще ничего не могла противопоставить методике «разрыва» мозга, использующейся в двадцать первом столетии. Дело не в том, чтобы, как это обычно принято, тупо нагадить на все и вся. Необходимо не просто указать на некоторые ошибки, а аргументировано доказать, что человек вообще не туда шел, не так делал, неправильно думал. Процесс сродни психоанализу, но с другими целями. Сейчас необходимо подогнать жути, чтобы ускорить его.
— Люба, вы когда-нибудь слышали про талоны на дворянок?
— Нет, Лев Давидович, а что это?
— Доходили до меня слухи, что кое-где особо отличившийся рабочий, крестьянин или солдат-красноармеец может пойти и получить во временное пользование по талону женщину дворянского происхождения для утех. После использования дворянка возвращается на место. Как вам?
Девушка вздрогнула. Ее потрясающие глаза стали еще больше. Попыталась явно возмущенно что-то сказать, но задохнулась и какое-то время как выуженная рыбешка только разевала рот.
— Но это же ужасно! Как вы можете позволять? — Любин голос дрожал от негодования.
— Люба, я же сказал, что это слухи. Но. Даже если, правда, то в чем винить этих людей? В отсутствии воспитания и интеллигентности? В плохом отношении к тем, кто в течение столетий задирал подол их женам, сестрам и матерям, как, где и когда душа пожелает?
— Что вы имеете в виду? — Люба, не ожидавшая такого поворота, оказалась сбита с толка. — Это неправда. Интеллигентные люди себе такое не позволяли никогда!