Страница 2 из 56
«Все! Отвоевались», — подумал Андрей, когда его вместе с бойцами окружили колчаковцы. Оружие отобрали, избили крепко. Однако вместо того, чтобы расстрелять на месте, попавших в плен красноармейцев рассадили по нескольким саням и скорым порядком повезли под конвоем казачков на ту самую станцию Кормовище, которую большевики так хотели занять, чтобы окружить отступавших по Горнозаводской ветке белогвардейцев. До места назначения добрались к вечеру. На станции Горшкова и его бойцов подвезли прямо к эшелону, стоящему под парами, и, недолго думая, прикладами загнали в товарный вагон. Как только пленных затолкали внутрь и закрыли за ними дверь, раздался свисток. Состав тронулся. У Горшкова сложилось впечатление, что ждали только их приезда.
Эшелон двигался всю ночь без остановок. Иногда поезд замедлял ход, видимо, проходя железнодорожные станции и на подъемах, а потом вновь разгонялся. Колчаковцы явно спешили, но находящимся внутри арестантского вагона людям легче от этого не становилось. Было очень тесно. Кроме Андрея с товарищами в теплушку затолкали еще человек шестьдесят. В основном — командиры и комиссары. Кроме них в вагоне толкались и девять матросов, держащихся несколько особняком. Народ в основном сидел на корточках или стоял, так как лежать оказалось не на чем. Несколько затоптанных охапок прошлогоднего сена не в счет. Обсуждали, куда и зачем их везут, но вариантов много, а люди устали и жались друг к другу, чтобы не замерзнуть в холодном вагоне. Отхожего места тоже не было. Нужду справляли в одном из углов.
Горшкову и его бойцам не повезло. Они, как последние прибывшие, стояли у самой двери. Сквозь щели сквозило, и хотя дышали свежим воздухом, мерзли сильно. Топали ногами, менялись местами, пытаясь спрятаться от ветра и снега, залетающего сквозь щели.
Заснуть Андрей не мог. Командир то присаживался на корточки, то вставал, как и остальные узники. От сиденья на полу сразу начинало стыть все тело. Кругом слышались обрывки разговоров. Народ старался перекричать грохот движущегося поезда, тем более что изношенный и щелястый арестантский вагон шумел и гремел много больше других. На одном из подъемов, когда поезд ощутимо сбавил ход и лязг поутих, Горшков услышал разговор стоящих рядом матросов.
— Похоже, отгуляли мы, братишки, — негромко и очень спокойно говорил один из них, видимо, старший по возрасту. — Хорошо погуляли. Всего попробовали — и вина господского, и баб ихних. Амба нам пришла.
— Побьют? — спросил кто-то.
— Наверняка.
— А везут чего?
— А хрен их, крыс сухопутных, знает? Господа, театру любят. Может, и нас для какого представления приберегли?
— Да, уж, — вдохнул еще один и закашлялся тем глубинным кашлем, услышав который думаешь, что сейчас человек выплюнет из себя легкие. Его постучали по спине. Успокоился, харкнул под ноги:
— Точно поубивают нас, братишки. Обозлились господа, как черти морские. Якорь им всем в гузно, мать их за ногу, в перехлест, да об бронепалубу. Стреляли мы их, а надо было под корень изводить. Всех до единого.
— Чего уж теперя-то делать? — всхлипнул совсем молодой голос.
— Плюнуть им в харю, а потом помереть. Боле ничего.
— Можешь еще жопу господским бабам напоследок показать али еще чего, — встрял кто-то.
Кругом загоготали, но смех быстро смолк.
— Можа, пожалеють? — В молодом голосе слышалась надежда.
— Господь Бог тебя пожалеет, а могет быть, и черт самый главный, — бас этого матроса был похож на пароходный гудок.
— Этот пожалеет. Отправит уголек в топки подкидывать до Божьего Суда, — отмахнулся другой.
— Уголек подбрасывать — это ничего. Работенка для матросни привычная.
Вот за такими разговорами и короталась ночь, сквозь которую шел эшелон. Обреченным на смерть всегда есть что вспомнить и о чем поговорить в последнюю ночь жизни.
Несмотря на балагурство матросов и их показную браваду, никто особо не сомневался, что жить людям, тесно прижимавшимся друг к другу, осталось недолго. Андрей и сам это чувствовал. Он думал о том, как прожил свою жизнь. Вспоминал родных и мирное время, потом мысли его перекинулись уже на Великую войну. Потом Революция и Гражданская.
В последнее время он очень много думал о происходящем вокруг. Особенно много мыслей появилось после того, как они похоронили вместе с колчаковцами жителей в той страшной деревне. Практически каждую ночь ему снились мертвые дети и сожженные избы. Иногда во сне с ним разговаривал дед из Малой Бартымки. Он говорил всегда непонятно, Андрей никогда не слышал его слов, сколько ни пытался разобрать. Горшков обычно вскидывался в холодном поту, после того как дед в его сне обреченно махал рукой и совершенно четко произносил: «Не слышишь ты меня, Андрюша (Взмах руки). Порядку у вас нет, а должон быть! Бьете друг друга без жалости. Зачем бьете? Вторую Смуту устроили. Сеять и детей ростить когда будете?»
Размышляя о словах повесившегося старика, Андрей припомнил, как их полк отвели на переформирование в Кунгур. Его как раз назначили командиром батальона. Предыдущего убили. Полк пополнили, выдали зимнее обмундирование, солдаты поели вдосталь, сходили в баню. Перед тем как их опять отправили на фронт, был митинг. Выступали многие и говорили тоже о многом. Больше всего Горшкову запомнилось выступление товарища Троцкого, который как раз в это время прибыл с инспекцией в Кунгур. Троцкий говорил недолго, но некоторые его слова запомнились многим. Он показал в сторону Екатеринбурга рукой и сказал: «Там те, кто морил голодом вас и ваших детей. Чем быстрее мы их разобьем, тем скорее дети перестанут пухнуть по весне от голода и умирать от недоедания. Пора сеять хлеб и строить будущее. Уничтожим тех, кто стоит у нас на пути, и наведем порядок в нашей стране!».
Люди тогда говорили, что прав Председатель Реввоенсовета, очень многие с ним согласились, и Андрей тоже. Потом тот злополучный последний бой и плен.
Уже утром поезд ощутимо замедлил ход, и сквозь щели вагона стало видно, что эшелон двигается к окраине какого-то города.
— Это Екатеринбург, — произнес кто-то. — Мимо Верх-Исетского пруда проезжаем.
Через некоторое время поезд остановился. Сначала ничего не происходило, только снаружи слышался гул толпы. Внезапно он начал нарастать.
Дверь вагона открылась, и люди снаружи заорали во всю мочь.
Селиванов шагал на другой конец перрона, не сильно торопясь, побаливала нога. Он подошел к толпе как раз в тот момент, когда из вагона выпрыгнул последний человек.
Спины людей маячили перед глазами, поэтому Андрон взобрался на подножку ближайшего вагона, откуда стало видно происходящее. «Пленные?!» — удивился он про себя. Рыжий не понимал, зачем их сюда притащили? Расстрелять можно где угодно. В том, что это большевики, Андрон перестал сомневаться, увидев среди них нескольких матросов. Людей из вагона строили по четыре человека в ряд. Это получалось не очень быстро. Пленники замерзли и некоторые из них, спрыгнув с вагона, не держались на ногах и падали. Красноармейцев поднимали свои же товарищи. По бокам находился конвой — солдаты с винтовками и конные казаки, который пытался отогреть большевиков с помощью зуботычин, прикладов и нагаек. Один из казачков подъехал на коне к вагону, заглянул в него и, видимо, удостоверившись, что внутри никого нет, махнул рукой. После этого дверь вагона с грохотом закрылась. Некоторые пленные с испугом обернулись на этот звук. Они выглядели, как люди, только что потерявшие последнее прибежище.
Вокруг орала, свистела и бесновалась толпа. Дамочки визжали и угрожающе замахивались на пленников муфточками и ридикюлями. Солидные мужчины в дорогих шапках матерились и потрясали тростями. Священники чуть не хором предавали большевиков анафеме. Бабы лущили семечки и плевали шелухой в сторону арестантов. Тут же торговали пирожками. Носились вездесущие мальчишки. Гвалт стоял такой, что конвойные вынужденно переспрашивали команды. Опять кого-то обворовали. Началась давка…