Пыль Снов (ЛП)

Соберите небольшую группу таких тайных обманщиков — людей с посредственным разумом, ловких, злых, завистливых, амбициозных — и серьезные неприятности не заставят себя ждать. Отличный тому пример — ковен ведунов и ведьм, до последнего времени правивших трясами (насколько вообще можно править народом угнетенным, исчезающим и подавленным).

Скрипя зубами, Йедан Дерриг присел на корточки. Мелкие волны набегали на носки сапог, затекали в отпечатки на мягком песке. Руки его тряслись, каждая мышца жаловалась на утомление. Но даже соленая вода с ароматом моря не сможет промыть его ноздри, спасти от вони.

Сзади, среди жалкого скопища хижин, закричали. Он слышал, как кто-то выходит на берег, шатаясь, приближаясь словно бы неровными прыжками.

Йедан Дерриг опустил ладони в холодную воду, и ясно видимое дно вдруг заслонили темные цветы. Он смотрел, как нежные волны уносят пятна, и мысленно молился:

«Этот дар морю

этот берега дар

отдаю я свободно

и пусть очистятся воды».

Она встала за спиной. — Во имя Пустого Трона! Что ты наделал, Йедан?

— Ну как же, — сказал он устрашенной сестре. — Я перебил всех, кроме двух, Королева.

Она вошла в море, расплескивая воду, и встала перед ним. Положила руку на лоб и толкнула, чтобы он поднял голову, чтобы она смогла поглядеть ему в глаза. — Но… почему?! Ты думал, что я не возьму их в руки? Что мы вдвоем не сладим с ними?

Он пожал плечами: — Им нужен был король. Тот, что контролировал бы тебя. Тот, кого они сами контролировали бы.

— И поэтому ты их убил? Йедан, тот общий дом стал бойней! Ты думал, что просто вымоешь руки — и всё? Ты только что зарезал двадцать восемь человек. Трясов. Моих людей! Стариков и старух! Ты зарезал их!

Он нахмурился, глядя вверх: — Моя Королева, я Дозорный.

Она смотрела на него сверху вниз, и он хорошо понимал ее мысли. Она думает, что сводный брат стал безумцем. Она готова отпрянуть в ужасе.

— Когда Стяжка и Сквиш вернутся, — сказал он, — убью и их.

— Нет, не убьешь!

Он понимал, что вести осмысленный спор с сестрой невозможно — не в этот миг, когда в деревне все сильнее нарастают крики потрясения и горя. — Моя Королева…

— Йедан, — прохрипела она. — Ты не видишь, что ты сделал со мной? Не понимаешь, какую рану нанес… что сотворил от моего имени… — Казалось, она забыла окончание мысли. В глазах блестели слезы. А потом взор стал холодным, очень холодным. Она произнесла: — У тебя два пути. Останься и будешь отдан морю — или избери судьбу изгнанника.

— Я Дозорный…

— Тогда мы останемся слепыми к морю.

— Этого нельзя допустить.

— Ты дурак… ты не оставил мне выбора!

Он не спеша встал. — Тогда я приму море…

Она отвернулась, глядя на темные воды. Плечи задрожали, голова опустилась. — Нет, — проскрипела она. — Уходи прочь, Йедан. На север, в старые земли Эдур. Я не приемлю новых смертей во имя мое. Ни одной. Даже если смерть заслужена. Ты мой брат. Уходи.

Она не из обманщиков — он это знал. И не из глупцов. Бесконечное противодействие ковена лишило ее части королевской власти. И, возможно, при всем своем уме Яни Товис была рада подобным ограничениям. Будь ведуны и ведьмы мудрыми и трезвыми, осознавай они смертельную опасность амбиций — он мог бы оставить все как есть. Но баланс сил их не интересовал. Они хотели вернуть всё, что потеряли. Они не проявили мудрости, а ситуация сейчас требует мудрости. Поэтому он устранил их, дав сестре абсолютную силу. Понятно, почему она так встревожена. Вскоре, твердил он себе, она поймет, что его действия были необходимы. Что необходимо будет вернуть его в Дозорные, сделав противовесом неограниченной власти.

Ему придется потерпеть.

— Я сделаю так, как ты скажешь, — заявил он.

Она не захотела смотреть на него. Дерриг с поклоном ушел, направившись на север вдоль краю берега. Скакуна и запасного коня он оставил на привязи шагах в двухстах, около линии самого высокого прилива. Мера ума — способность точно предвидеть последствия. Власть эмоций легко может утопить вас, а он не желает добавлять ей лишних проблем.

Скоро поднимется солнце — хотя надвигается дождь и красный глаз вскоре станет невидимым. И это тоже хорошо. Пусть слезы туч смоют кровь. Вскоре отсутствие пары дюжин наглых, нетерпеливых тиранов будет осознано трясами, пронесется подобно порыву свежего ветра.

Чужаки летят по ночному небу, и если трясы надеются выжить в грядущих ужасах, политика предательств должна уйти в прошлое. Навсегда. Ведь в этом суть ответственности. Может быть, сестра забыла древние клятвы Дозора. Он — не забыл. И сделал то, что необходимо.

Он не получал удовольствия от убийств. Удовлетворение — да, как всякий мудрый, разумный человек, сумевший отогнать множество тупоголовых акул, очистить море. Но никакого удовольствия.

Он шагал по берегу, и справа земля озарялась солнцем. А море слева оставалось темным.

Иногда грань между стихиями становится поистине узкой.

*

Переступая с ноги на ногу, Стяжка смотрела в яму. В ней кишели сотни змей, пока еще вялых — но день разгорается и они уже извиваются словно черви в гниющей ране. Она почесала нос (он имел обыкновение зудеть, когда она возвращалась к старой привычке жевать губы), но зуд не утих. Значит, она снова жевала сморщенные тряпки, прикрывающие то, что осталось от зубов.

Старость — это мерзко. Сначала кожа покрывается морщинами. Потом боль начинает терзать все части тела — даже те, о существовании которых она не подозревала. Ломота, уколы, жжение и спазмы — а кожа все усыхает, морщины становятся глубже, складки складываются. Красота пропадает. Уже нет аппетитно выпирающих ягодиц, невинности плоских, но больших грудей. Лица, презирающего капризы погоды, губ, сладких и ярких. Подушечек жира. Все ушло. Остался лишь разум, воображающий себя молодым, мечтающий о вечности в ловушке, в мешке вялого мяса и хрупких костей. Как нечестно.

Она снова потянула за нос, пытаясь вспомнить, каким он был. Да, еще и это. Растут ненужные части. Уши и нос, бородавки и желваки. Волосы лезут отовсюду. Тело забыло свои законы, плоть стала старческой. Ум внутри может вопить от ужаса — но ничего не изменится, разве что станет еще хуже.

Она раскорячилась и послала струю мочи на каменистую землю. Даже самые простые дела становятся сложными. Ох, какая жалкая штука старость.

Голова Сквиш вынырнула среди кишащих змей. Блеснули глаза.

— Да, — сказала Стяжка. — Я еще здесь.

— И давно?

— День и ночь. Уж утро. Нашла чо искала? У меня все болит. Дурные оспоминания мучают.

Сквиш начала выкарабкиваться из кучи змей. Они не реагировали на нее, даже не замечали, занятые вечным, бессмысленным размножением.

— Мож быть.

Сквиш протянула руку; Стяжка со стоном помогла подруге вылезти из ямы. — Да, богато воняешь, бабка. Змеиная ссака, белая слизь. У тебя яйцы в ухах заведутся.

— Я шла к холодным духам, Стяжка. Никогда такового больше не сделаю, так что ежли воняю, это сама малая прыблема. Эх, счас бы в море мокнуться.

Они направились к деревне, до которой было полдня пути.

— И далько ты зашла, Сквиш? Чо повидала?

— Плохо и еще плохее, Стяжка. На встоке холодная кровь, ее солнце не согреет. Видала черные тучи, они катятся, железный дождь хлещет, под землею гром. Видала звезды, они ушли, а зеленое сиянье осталось. Холодное, да, холодное как всток. Много цветов, да ветка одна. Понимаешь, одна ветка.

— Значит, мы верно угадали, и скоро Полутьма лодки запечатает и поведет трясов прочь от берега. Тогда ты встанешь и всё сорвешь. А потом мы проголсуем и ее прогоним. Ее и Дозора.

Сквиш кивнула, пытаясь одновременно вычесать из волос комки змеиной спермы (безрезультатно). — Чо заслужили, то получат. У трясов всегда глаза ясны были. Неча кидаться и думать, чо мир не кинется в ответ. Еще как кинется. Пока берег не обвалится, а он обвалится, и тогда мы все утонем. Я видела пыль, Стяжка, но не над щедрой землицею. Это были ошметки костей и кожи и снов, как мотыльки пугнутые. Ха! Нас сметут, сестрица, и все чо остается — хохотать и прыгать в море.