Пыль Снов (ЛП)

Ты идиот, Банашар. В шкафу всего один наряд. Чего выбирать?»

Лостара почти услышала его ответ: «И всё же она бежит».

Нет, разговор получился нелепый и бессмысленный. Она продолжила путь к кузницам. Встретила морпеха, обменялась приветствиями.

«Сержант. Дальхонезка. Куда, во имя Худа, она идет в самую ночь?

Плевать. Точильный камень. Они так часто изнашиваются… А звук ходящего взад-вперед железного клинка так соответствует словам в голове. Чудесно. Идеально.

Это был он. Это был он.

Это был он».

*

Почти все застежки и ремешки доспехов никуда не годились. Тяжелые драконьи чешуи нагрудной и спинной пластин косо повисли на широких плечах. Украшенные шипами наколенники вонзились в почву, когда он склонился в мокрой траве. Он стащил тяжелые рукавицы, чтобы проще было стирать слезы со щек и густые сопли из-под носа. Массивная секира с рукоятью из кости лежала рядом.

Он выл полночи, пока горло не покраснело и голова не наполнилась песком. Где все? Он одинок и, кажется, будет одиноким еще целые годы. Будет скитаться по пустыне. Он видел старые лагеря, заброшенные деревни. Видел заваленную костями и мусором долину. Видел хромую ворону — она смеялась над ним, хотя потом, когда он ее поймал, просила прощения. Тупой! Сердце его размягчилось и он по-глупому ее отпустил, а мерзкая тварь снова захохотала и ухромала прочь. Она кончила хохотать, только когда на нее упал булыжник. А сейчас ему недостает хохотливой вороны и ее забавных прыжков — хотя бы компания была. Тупой булыжник!

День убежал и вернулся, и был он уже не таким холодным. Призрак Старого Горбуна Арбэта сдуло как пыль, и разве это честно? Нечестно это. Итак, он потерян, ищет чего-то, но забыл чего, и желает оказаться дома в Летерасе, веселиться с королем Теолом и заниматься сексом с Шерк Элалле и ломать руки приятелям-гвардейцам во дворце. Ох, где все его друзья?

Унылые, мокрые глаза уставились на секиру. Он скривился. Даже не красивая совсем.

— Лупи, — пробурчал он. — Круши. Ее звать Рилк, но она никогда ничего не скажет. И как ее имя узнали? Я одинок. Все, наверное, померли. Прости, ворона, ты была последней живой вещью! В целом мире! И я тебя убил!

— Прости, не заметил, — раздался голос за спиной.

Аблала Сани встал и повернулся. — Жизнь!

— Разделяю твое восхищение, друг.

— Как холодно около тебя, — сказал Аблала.

— Пройдет.

— Ты бог?

— Более — менее, Тоблакай. Ты испуган?

Аблала Сани потряс головой: — Я уже встречал богов. Они собирают цыплят.

— Пути наши поистине неисповедимы.

— Знаю. — Аблала помялся. — От меня ждут спасения мира.

Незнакомец склонил голову набок. — А я тут подумываю, не уничтожить ли его.

— Тогда я опять буду один! — завыл Аблала, и слезы снова хлынули из вспухших глаз.

— Потише, Тоблакай. Ты напомнил мне, что в мире еще есть нечто ценное. Если ты намерен спасать мир, друг, драконьи доспехи будут отличным пособием, как и оружие у твоих ног. Да, кажется, я помню их.

— Не знаю, — сказал Аблала, — не знаю, куда мне идти, чтобы спасать мир. Ничего не знаю.

— Тогда давай странствовать вместе.

— Боги — хорошие друзья, — кивнул Аблала, обрадованный подобным поворотом.

— И зловредные враги, — сказал незнакомец. — Но мы не будем врагами, так что не тревожься, Владеющий Рилк, Носящий Дра Элк’элайнт. Как твое имя?

Он надул грудь. Ему понравилось зваться Носящим то и Владеющим этим.

— Аблала Сани. А ты?

Незнакомец улыбнулся: — Мы пойдем на восток, Аблала Сани. Меня зовут Драконус.

— О, забавно.

— То есть?

— Это слово выкрикнул дух Старого Горба Арбэта, прежде чем черный вихрь порвал его в клочья.

— Ты должен рассказать, Аблала Сани, как здесь очутился.

— На такие вопросы я отвечать не мастак, Драконус.

Бог вздохнул: — Тогда у нас уже есть что-то общее, друг. Ну, бери Рилк и позволь, я подтяну ремешки.

— О, спасибо. Не люблю узлы.

— Думаю, никто не любит.

— Но цепи еще хуже.

Руки пришельца замешкались на пряжке. Он подтвердил: — Вполне правильно, друг.

Аблала утер лицо. Ему сразу легко зашагалось. Солнце встало и вообще, подумал он, все снова хорошо.

Каждому нужен друг.

Глава 20

Пусть солнце день согреет

когда все краски в свете

смешались — их единство

мы чистотой считаем

что выше компромиссов

шаги твои как камни

отягощают землю

а ветер мягкой гривой

по кругу облетает

твой лик кристально-строгий

пусть солнце день согреет

все отразив сомненья

щитом бесспорной веры

оттенок не обманет

не скроет мыслей дымка

зря тучи обложили

край низкий горизонта

и каждый шаг — по грани

и новый день родится

прими тепло от солнца

оно любви сильнее

оно стирает краски

в его посулах вечность

пыль к жизни поднимают

лишь золотые слитки

забытых кладов света

на новое не зарься

ведь новое всё — ветхо

поношено, измято

пусть солнце день толкает

ты шел по этим тропам

и хищники таились

в траве, кружили в небе

любители жрать мертвых

вновь армии на марше

вокруг встают дозоры

девицы и владыки

в тени грядущей вьются

то, что мы потеряли

вернулось…

«Песня о раненой любви», Рыбак

— Это не просто, — сказал он, хмурясь, перебирая мысли, — когда ты в мире, то есть среди людей. Общество, культура, нация — в мире есть нападающие и защищающиеся. Большинство из нас наделены чертами и тех и этих, но в общем смысле личность попадает в тот или иной лагерь, в соответствии со своей природой.

Ветер свистел над обточенным камнем. Запятнавшие его пласты птичьего помета давно стали тонкими и пестрыми, напоминающими брызги краски. Облако жара стояла над камнем, хотя порывы бриза уносили его прочь. Но солнце не сдавалось, и Риад Элайс был ему благодарен.

Взгляд Сильхаса Руина устремился куда-то на северо-восток, но выступы пятнистого камня закрывали Риаду обзор. Ему было любопытно, но не более того. Скорее ему хотелось слушать Сильхаса, ведь белокожий Анди иногда с трудом находил слова, выражающие его мысли. Зачастую это начиналось внезапно и растягивалось в долгую, аргументированную речь, и Риад внимал молча — столь многому ему еще предстояло научиться!

— Нельзя сказать, что агрессия свойственна лишь нападающим, — продолжил Сильхас. — на деле всё не так. Например, в искусстве владения мечом мне лучше удаются приемы обороны. Я редко решаюсь на стремительную контратаку — скорее я использую привычки нападающего, его поглощенность одной задачей. Хотя и контратака в своем роде тоже агрессия. Понимаешь разницу?

Риад кивнул: — Кажется.

— Агрессия имеет много форм. Активная, пассивная, прямая и косвенная. Внезапный удар или длительная осада. Часто она не любит оставаться на месте и нападает со всех сторон. Если не помогла одна тактика, используется другая и так далее.

Риад улыбнулся: — Да. Я часто играл с детьми Имассов. То, о чем ты говоришь, знает любой ребенок. Его учат те, что сильнее, и равные.

— Превосходно. Ты, конечно, прав. Но не забывай, что такое происходит не только в детстве. Это продолжается и в обществе взрослых. Что важнее всего понимать: нападающий атакует, защищаясь. Это его инстинктивная форма ответа на угрозу, реальную или воображаемую. Он может поступать так только в отчаянии, или это может стать привычкой, когда отчаяние становится способом жизни. За нападением скрывают собственную хрупкость.

Он замолчал. Риад понял: Сильхас желает, чтобы он принялся размышлять над сказанным. Взвесил себя, так сказать. Нападающий он или защищающийся? Ему приходилось делать и то, и другое; честно говоря, бывало, что он нападал, когда следовало защищаться, и наоборот. «Не знаю, к кому себя отнести. Пока что. Но, думаю, одно я уяснил: когда мне угрожают, я нападаю».