Страница 8 из 72
Что и говорить, сентиментальность большое дело. Особенно — в нужный момент, в нужном месте. У нас, как у Виктора Татарского, только у него повстречаться с песней когда еще, жди до пятницы, а у нас четыре раза в неделю — плиз, плиз ми.
Такие дела, конечно бы, полагалось с клавкой делать, с органчиком. Но и так девочкам нравится — лирика, амор. Вон как глаза закатывают.
Наши козы, наши. Они ж овцы тупорылые, как Миня говорит.
Бельишко из гардероба и в тачку! Вперед, шеф!
Вот только одного не пойму: что за манера — как в машину села, так за сигарету. Ну не могут! Девица в машине и без сигареты, всё равно, что военный без погон.
На это Миня коррелирует опытно: «Раз папир жрут, значит и пису курят». Ему лучше знать, шилохвосту.
Если с телками нулём — и такое бывает, — ходом в Центральный. Это как ритуал — если у себя никого не сняли, там уж вряд ли голяк, но шустрить надо — кто успел, тот и съел. Под конец разбор идет, а поддавшие мадамы нелогично поступают: ты с ней договорился, а через три минуты ее уже какой-то хват в тачку сажает.
В Центральном «Регент» с «Вермоной». В Центральном официантки накрахмаленные. Ары «Беловежскую пущу» спивают, мы ни пришей-ни пристегни ошиваемся, чувих за выступы щекочем. Лабухов из Центрального ну, так, здорово-здорово, особо не знаем — дядьки лет под сорок, нам тут порулить не дадут — гостиница наверху, иносранцы бывают, а тут джинса волосатая.
Центровые в костюмах велюровых с атласными отворотами, в галстуках в тон, — Краснокабацкий ансамбль песни и пляски под руководством Задерищенко. Хари наетые, красные — хоть прикуривай.
Саунд. Пол цветомузыкальный, калейдоскопом. Шар с блестками.
Играют грамотно, но скушно. Через «ш». Слишком уж много старания на роже.
Жены ихние тут же, как наклеенные сидят. Киряют слегонца, пока мужья на новые тачки зарабатывают. Мужиков своих бдят, ну, и себя блядут, не забывают.
Миня как-то жену запевалы из Центрального цельный день в общаге тискал. Мне домой надо, а не попасть — не срывать же посевную. Сама его сняла, прошмандовка, там же, в Центральном. А что? Только так можно счастье найти. Минька же, не будь дурак, это дело в долгий шкафчик не отложил, на другой же денёк она отгул взяла, он семинар по термеху проигнорировал ради пихательно-дыхательной гимнастики. И оба были ужасно довольно собой.
Красивая стервь, ничего не скажешь. Оч-чень развратной наружности: глаза с поволокой, рот красивый, конечности, перед-зад, сиськи-письки — типичная породистая, с большой буквы «Б». Так что, Миня теперь с мудаком этим, из Центрального — однопалчаны. Да и все мы, если уж на то пошло, в одной лохани кувыркаемся, все мы через это дело братики.
Хабар в Центральном приличный — гостиница наверху, в любой день народ, да и чучмеков много, без копейки музыкантов не оставят.
Вот года два назад, ары рассказывали, время было золотое: по весне Ваня-купец ранней редиской приезжал на базар торговать.
О-ой.
Только ногу через порог заносит — по тарелке — бэм-с! общий поклон. Ваня тут же лопатник достает, немедля «квартал» отстегивает.
А какой мужик заводной… Говорит как-то: давай «бочку» шампанским залью, кладите! Ну, а чувакам палец в анус не суй, они знают, что ручки — вот они. Гуляет мужик? Пусть гуляет. Кому от этого плохо? Только не им. Мужик тоже знает, что опосля етого, разговоров на год хватит. Может это ванин звездный час?
И ведь залил. Залил, ухарь. По ободок.
Абалдзеть — как одна телка сказала.
Музыканты только с него одного стольник в вечер имели!
Крепче раньше было, крепче.
От Центрального в тачку и до места. Стеллочкам и изабеллочкам всё равно куда, они знать не знают — на флэт и ладно. То, что этот флэт — общага, — они вникают в последний момент.
Но обратной дороги нет. Кто не был — тот будет, кто был — не забудет. Одни уже бывали и успокаиваются, а кто не бывал — любопытствуют. Для них это экзотика. Джунгли. Тарзан притаился, клювом крутит, вот вас сейчас! А им только того и надо — лошадиного до упара. Хочется больше, чем колется, а на мамку так и плевать оторвам.
В общагу просто так не пройдешь — бабки на вахте хуже псов концлагерных. Где таких бабок и находят? Никакого сострадания. Студент — это звучит горько. И самое главное, на контакт не идут. Неприступные, как линия Маннергейма.
Близок парадный подъезд, да зуб неймет. Зато есть два черных входа и один пожарный выход. Один из входов пьянь студенческая по праздникам регулярно вышибает, регулярно после этого кого-то вышибают из института, на дверь врезают новый замок.
Но!
Ключики подточены, подпилены, подобраны. Это как валюта. Это только для служебного пользования: ни-ко-му.
Дальше само собой.
Гости плакаты и фотографии разглядывают, что у нас только не на потолке; масса там замечательного, сам бывает колоссальное удовольствие получаешь. В туалете другой набор — к ситуации. Изнутри на дверь заголовки приклеены из газет: ВСЕ ЦВЕТА РАДУГИ, ДОХОДЫ В ОТХОДЫ, ЛУЧШЕ МЕНЬШЕ ДА ЛУЧШЕ, МАЛ ЗОЛОТНИК ДА ДОРОГ, КРЕПКИЙ ОРЕШЕК, ОГЛЯНИСЬ ВО ГНЕВЕ, БУДУЩЕЕ В НАШИХ РУКАХ, КАРТОШКА В НАТЮРМОРТЕ, РАЗМЫШЛЕНИЯ ВСЛУХ и прочая, и так далее, и тому подобное. Снаружи табличка представительная: «Культурно-досуговый центр». На стенках в туалете карикатурки из «Панорамы», «Ньюс Лебен», «Польши», «Мелодии» и всяких разных демократских журналов на эротическую тему. Особенно популярна сцена у карикатуристов в польшах-болгариях — вернулся муж внезапно, а там… Да и так — всякое похабство, — всё для юного онаниста.
Козы пищат. Дизайн козам по ндраву.
Мы однажды, четыре черненьких чумазеньких чертенка, тушь пролили, и теперь по комнате от стенки до стенки босые негритянские ноги прошлись по потолку — это сикух несказанно впечатляет. Да и где такое увидишь?
Пока то да сё, у нас уже интим: «ты вновь садишься за рояль, снимаешь с клавишей вуаль и зажигаешь свечи».
Свечечка одна — на всё про всё — маленькая, таинственная, мотылёчком бьется, а индикаторы магнитофона, что «Дак сайд оф зе мун» на полугромкости хайфаит, конкуренции ну никак не составляют. Насчет вуалей и клавишей возможны и вариации. «Вишь ю ви хиа»[26], например, из тех же закромов, Маклафлин, Прокл Харум, клавесинчик или органные фуги-менуэты, но так или иначе — чтобы всё к тому же, всё к тому предрасполагало.
«Мускат». «Токай». Или «Узбексистон». В красивых фужерах. Под сигареты с ментолом. Чем больше медалей, градусов и иноземного табачного дыму — тем альковнее.
Это мы раньше из обкусанных общепитовских тарелок хлебали. Теперь с золотым ободком тарелочки, «ресторан» красивенько так выписано. Кофейный сервизик, правда, подкачал — разнокалиберный, зато графинов мал-мала-меньше на подоконнике.
Быт на уровне.
Пригубили, закурили, потрындели, допили, налили. Шепот, робкое дыханье, тени по углам, шелк, пуговицы, резинки. Резинок много и все тугие — я всё думаю, как? как они терпят?
В эту ночь решили самураи перейти границу у реки. Подождипомнетсяясама. Задышали, заскрипели.
Атмосфэра та еще: флюиды потной страсти носятся по комнате расшибая носы, свечка помирает, но никак не помрёт, мечутся в агонии заугольные тени, лохматыми руками хватая пригоршни флюидов и тыря их по щелям, за обои, про запас, для себя, абы вдруг, но зря, зря — их век не долог, — бобик сдох.
Те, кто успел раньше, подсмеиваются над теми, кто еще. Весело им кайф ломать.
По стаканищу, по сигаретке. Подколки, все голышом, по-родственному, какое тут теперь? Клавы собой любуются напоказ.
Дальше обычно по Марксу. По формуле: товар-товар. Эксчейнч. От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Остальное действо зависит от количества выпитого. Уж такое бывает разэтакое… Дружная шведская семейка. Как у поэта Полежаева:
26
Pink Floyd — Wish you were here
http://www.youtube.com/watch?v=EAchKt2xjsw