Страница 52 из 72
Как? Впечатляет? Меня так очень. Вот он — наш ответ бразильским карнавалам.
Прошпект далёкой, пехом шелестеть — мало не покажется, и покуда до трибуны каблуки стопчешь, все застольные вспомнят: и как с горочки спустился, весь в орденах-медалях, и как огни золотые горят на том большаке, на перекрестке, где с любовью надо встретится, и про улицу родную, что хороша и в непогоду, и пошехонского с картинками выпишут.
Затоварились впереди массы, пока уплотнение рассасывается, глядь — колонна в амфитеатр сбилась, баба, что побойчей, каблучком дернет, пушкиным пройдется, да кэ-эк взвизгнет:
Товарки в долгу не останутся, на пару, в унисон, мартеновскими глотками дунут:
Гармонист тоже не кумачовым бантом шит: пальцы пляшут, как черти, ноги отбойным молотком выдрючиваются, тенорок с хрипотцой:
Тут же вам и похуйсранского с притопом, с прихлопом счешут. «Веселых ребят», что с Леонидом Утесовым, помните? Как там покойника провожали? О, то оно и есть, только почище, потому как от чисто радостного восприятия жизни процесс происходит.
Мужики в костюмах не обмятых, брючины гармошкой, рубахи белые колом, галстук, раз в год надёванный, топорщится — узел с хороший кулак. Бабы — в разнорябь, что попетушистей из сундуков достали, помады ради такого дня не пожалели, волосья начесали — смотришь и сердце радуется.
Одна колонна прошла. Другая. Там «я люблю тебя жизнь» задушевно выведут, тут «арлекино» споют, да еще и содержание в лицах проиллюстрируют — Московский цирк от зависти бы умер.
Уж так, так хорошо — шариковой ручкой не опишешь. Как сказал бы Коля Чих-Пых: это видеть надо.
Чем я и занимаюсь. Ныне на демонстрацию я не ходок — созерцатель. Пятый курс. Не пионер. Статус другой.
Минька на праздненства в родную деревню укатил. Лелик с аптекаршей за фармацевтов транспарант с зеленым змием понес, а я, прикупив белоголовую, в строну ПХХ подался.
Аббревиатура сия не тайна есть. Именуют так молодежное заводское общежитие, что на улице Строителей: Пустосранское МотовилоХранилище. Женский же монастырь, что на проспекте, в простонародье звучит, как ППХ — тут всё ясно и расшифровывать не надо.
Поход мой первомайский, в столь отвлеченную от других повседневных дел епархию, объясняется следующим образом.
Стою как-то на остановочке, нос в воротник прячу — апрель нынче с причудами: метель метет, да такая, что и февраль позавидует. Транспорта, как положено, уже минут двадцать как не видать, ноги окоченели, сам, как найда — настроение, в общем, не праздничное, сами понимаете. Долго ли, коротко ли, автобус, наконец, подходит, паразит. Народ в нем в три яруса, конечно; толпа со стороны остановки ряды сомкнула, как псы-рыцари на Чудском озере, посему я у заднего прохода завис, почти как в загадке: в глазах тоска, в зубах доска, руки не вытащить и дверь на крючке. Сезам, всё-таки, открывается и теплой картошечкой сверху, основательно так, на потенциальных пассажиров блюют. Народ, естественно, распадается на фракции: облеванные отбегают в сторону, не молча, конечно, а выражая непарламентскими выкриками отношение к действительности, не облеванные лезут-таки в общественный транспорт.
Обычная, надо сказать, ситуация, из ряда вон выходящего — ничего. Кроме того, что в числе главных действующих лиц и я, нежданно-негаданно, оказался. Пальтецо-то, извиняюсь, в дерьме.
Везувий, явно призывного возраста, пьян в стельку-сардельку. Так пьян, что эпитета не подберешь. Пьян дальше некуда. Дальше — арктические льды. Поскольку свалился он, в прямом смысле, прямо на меня, мне ж его и на скамейку пришлось отволочь. Что и пили, керосин что ли? такое амбрэ! если казнь выбирать, то уж лучше пусть химическим оружием, ипритом-фосгеном травят нежель таким-то свойски-простецким.
Тут же и собутыльник нарисовался — тоже хороший подарок маме. Пока я его по нехорошему обзывал и рукав в нос тыкал, он молчал, приоткрыв рот. А когда мне понадобилось дух перевести, в паузу вклинился: Сергей, говорит, извини ты этого раздолбая, откуда в нашем возрасте здоровье пить уметь? Надо сказать, постановкой вопроса даже несколько и ошарашил — в здравом смысле отказать здесь тоже никак нельзя.
Откуда ж ты, сучий потрох, меня знаешь, спрашиваю? А оттуда, отвечает, что ваша надькина Женька с нашей валеркиной Тамаркой в одном классе учились. Ах, так? Это не тот ли Валерка, у которого дуги на «Яве» из кроватных перил выгнуты? Не, тот с мельничной горы, а мы заречные, помнишь наш дядя Володя у вас дома на Октябрьскую в сладкий пирог сел?
Так уж случается, если встречаются. Вышли мы все из колхоза. Земляки. И по правому борту не клади, считай, родственники, как оно и положено на селе: три улицы Ивановых, четыре переулка Иванцовых. Куда ни блевани — или брат, или сват. Все свои, деревенские.
А тут как, спрашиваю? А тут у старшего брата окопался, отвечает федорино горе. Брат на почтовом ящике фрезой токарит, а этот финик в ГПТУ штаны протирает, вот-вот чугунный лоб забреют для казенных надобностей. Так что от истины был я недалеко.
Особо в такой обстановке рассусоливать о троюродных дядьях не климатит, да и пальтецо воняет, хоть снегом и оттерли. В общем, зазвал он день пролетарской солидарности справлять. Не придешь, говорит — обидимся. Троюродный — он родного родимей.
Вот оно и иду. Зачем — сам не знаю.
Общага, надо признать, не чета нашей. На крыше два бомбардировщика приземлятся и еще летчики в футбол сыграют. В холлах ТВ, чуть ли не паласы постелены, пинг-понг, бильярд и прочие излишества.
Комната габаритом с хорошую квартиру, мебель полированная, картинки на стенах, половичок — всё как надо — стандартный дизайн. Живут на троих: братовья и снабженец прописан — от него в шкафу кепка да сапоги, сам же неделями живота не кажет.
— Он к бабе переехал. Подженился, — объяснил Степа. — Хороший мужик. Добрый. Тушенкой кормит. А тут в Ухту летал, так такой кусище шоколада приволок! У летчиков отоварился, из НЗ. Ели-ели, я уж и смотреть на этот шоколад не мог.
Со степиным братом, я, как оказалось, учился в одно время, в нашей церковно-приходской. Года на три он меня помладше, тем летом из армии пришел.
— У Кондрата подход к жизни четкий, — смеется Степа. — Каждую пятницу брюки парит, во Дворец. Для тех, кому за тридцать.
— А чего мне в железке делать? — спрашивает Кондрат. — Танцы танцевать? На кой мне хрен ваши танцы. Роки эти, — покрутил он задом. — На Утильку бабы голодные ходят, без виньеток в голове. Я когда приглашаю танцевать, сразу ей говорю: давай мне номерок на пальто и все дела. Если отдает — всё ясно — загоним шведа под полтаву. А меня жихарь наш научил: он в Краснопрестольск как-то поехал и застрял — огрели картежники в поезде, на всю катушку. Обратно ехать не на что, в кармане бир сум-бир манат, поесть и то мон плезир. Вечером болтался у вокзала, видит афиша: вечер в их ДК железнодорожном, для тех кому за много. А чего делать? Пошел. И пустили еще без билета. Так там, как король: их по семеро на одного мужика. Конкурс устроили среди них, каракатиц, уж так там они старались, так чудесили — я уписался на его рассказы, ему в кино сниматься надо, в «Бриллиантовой руке». А которая, значит, в конкурсе побеждает — выбирает пару потанцевать. Вроде как приз. Одна вертелась, говорит, вертелась, плясучая такая, на него поглядывала, но достался он офелии местной: пожиже развести — на троих хватит. Как он сам говорит: сало вареное: тронешь, три дня будет колыхаться. Привела его домой, напоила-накормила, и в койку. По утрянке он ей трезвым голосом: тебе со мной хорошо было? А она: уж, касатик, всё замечательно, будешь проездом, не забывай, заходи, всегда твоя. Он ей твердо — товарищ не понимает, — пустой мешок не стоит, давай-ка семнадцать рублей, мне до дому пятнадцать часиков шелестеть. Откуда, баба отвечает, у меня? Он тогда безответно берет вазу хрустальную — и привет родственникам.