Испытание веры

Когда староста и казначейша удалились, а Рон, ловко действуя здоровой рукой, начал наводить порядок в церкви, Иеро попытался упорядочить полученные сведения. Он понимал, что в первые дни для него внове все, через месяц-другой он пообвыкнется и будет ориентироваться в делах если не играючи — в работе священника нет места играм, — то спокойно и несуетливо. Умению вести церковное хозяйство их учили в семинарии. Правда, полностью курс был еще не пройден, но жизнь, она тоже учитель.

Рон и отвел его в белый барак, где находился Ларс Мелдинг, тяжелобольной рудокоп.

Отчего-то Иеро представлял себе убеленного сединами старика с изможденным лицом и трясущимися руками. Да не отчего-то, просто в аббатстве он сопровождал наставников при посещении больных, и те были именно такими.

Ларс Мелдинг же оказался мужчиной сорока лет, на вид крепким, мускулистым. Волос у него, правда, не было ни седых, ни каких-нибудь других, был он совершенно лыс. И еще в глазах, в самой глубине увидел Иеро голубые огоньки. Увидел и опечалился. Не только он — пожалуй и сам Аббат, великий Заклинатель, не смог бы спасти этого человека. Лихорадка Голубой пустыни.

— Ты был в Голубой пустыне? — спросил он страждущего после обычной церемонии приветствия.

— Да, пер Иеро, — и слова рудокоп произносил медленно, с трудом шевеля языком и губами. Конечно, Лихорадка Голубой пустыни. — Три зимы тому назад. Думал, обошлось, потому и в поселение пошел, а оно вон как. Застигла здесь.

Иеро осмотрел рудокопа, стараясь припомнить все, что в семинарии говорили о Лихорадке Голубой Пустыни. Болеют ею те, кто побывал в этих проклятых землях, где каждая пядь до сих пор пропитана Смертью. Но часто бывало — шли двое, а болел один. Или кто-то провел в пустыне день — и его сжигала лихорадка, а другой бродил целую луну, и оставался здоровым.

Вначале выпадали волосы. Потом речь становилась медленной, тягучей. В глазах появлялся огонь, огонь, сжигающий изнутри. И уже ничего не могло спасти человека от этого огня. Тело извергало любую пищу и сохло, как сохнет дерево с подрубленными корнями. Рано или поздно человек вспыхивал, покрывался тысячами голубых искорок и исчезал, оставляя после себя горсту черного пепла. Да и пепел держался недолго. Даже собранный в склянку и закупоренный со всею тщательностью он испарялся, исчезал. Многие заклинатели бились над загадкою Лихорадки Голубой Пустыни, но бесплодно. Одно радовало — если можно говорить о радости перед лицом горя. Никто из окружающих Лихорадкою не заражался.

Единственно, что мог сделать Иеро для несчастного — это облегчить страдания, духовные и телесные. Отвар Травы Горных Духов позволял уйти страждущему спокойно, с достоинством. Исповедь же облегчала страдания нравственные.

— Сколько мне осталось жить, пер Иеро?

— Никто не знает своей судьбы.

— Я… Мне важно знать. Не для себя — для других.

— Твое время еще не пришло. Луна, быть может, две луны.

— Луна, — прошептал рудокоп. — Луна — этого должно хватить.

Иеро озабоченно смотрел в глаза Мелдинга. Огоньки сверкали едва заметно, неопытный глаз и вообще ничего бы не увидел.

— Хватить — для чего, сын мой?

— Я скажу позже… позже… Боюсь обознаться, навредить. Если я вас еще позову, пер Иеро, обещайте придти.

— Это мой долг.

— Долг, да. Я знаю свой долг.

Рудокоп замолчал, замкнулся в себе. Он может молчать день. Или всю оставшуюся жизнь. Такова Лихорадка Голубой пустыни.

В задумчивости покидал барак священник. О чем не рассказал ему Мелдинг? Быть может, о чем-то, важном только для самого Мелдинга. О проступке, совершенном много лет назад, но сейчас мучающем душу? Бывает и такое. Или его терзает нечто более реальное, относящееся к нынешним временам?

Иеро освятил свое жилище. Не для себя. Для прихожан. Жизнь священника прозрачна, особенно в маленьких поселениях. Он начинал чувствовать правоту наставников семинарии. «Живущий в стеклянном доме должен быть осторожным, дабы не разбить его». Нет ничего хуже, чем начать свою деятельность с того, чтобы неловким поступком разбить хрупкое доверие прихожан. Долго склеивать придется.

Рон смотрел на труды Иеро с явным одобрением. Вот и еще одна победа над Нечистым!

До победы далече, любезный Рон. Шагать и шагать. Над собою победа — в лучшем случае.

— Где похоронен пер Кельвин? — Иеро долго откладывал этот вопрос. Боялся ответа. Бойся, не бойся, а услышать придется.

— Он ведь повесился, верно? И потому его…

— Что — потому?

— Не оставлять же человека совсем без могилы, верно? Мы его и похоронили, только не на кладбище. Не на нашем кладбище, — поправился Рон.

— А на чьем?

— У круглолицых людей Льда есть свое, родовое. Они, круглолицые, уважали пера Кельвина. Быть может, любили. Пер Кельвин много времени проводил с ними, с круглолицыми. Учил их. И учился у них.

— Учился?

— Он так говорил.

— Да, конечно…

Пер Кельвин, как всякий заклинатель, не чурался никаких знаний. Заклинатели готовы учиться всегда и у всех. Даже у лягушек — плавать и у кротов — рыть норы.

— Кладбище Людей Льда далеко?

— Нет, пер Иеро. Недалеко.

— Они не считают его местом, запретным для поселенцев?

— Нет, но мы должны соблюдать их обычаи. Они… Они очень почитают мертвецов и просят, чтобы мы относились к ним с уважением. Не будили без приношения, не просили у них чужой смерти, не выкапывали из земли.

— Разумные обычаи. Надеюсь, все в поселении их соблюдают?

— Да, пер Иеро. Правда, в самом начале, когда мы только пришли сюда, исследователи — рудознатцы по неведению начали копать пробный шурф. Но мы принесли дары шаману племени и потревоженным мертвецам. Обошлось, — Иеро показалось, что последнее слово Рон произнес с некоторым сомнением.

К чужой вере призывали относиться терпимо, покуда чужая вера не вступала в противоречие с верой истинной. Тревожить прах истинная вера тоже не велит, просить у мертвецов чужой смерти вообще отдает Нечистым. Нет, нарушать обычаи круглолицых он не собирается. Пока не познакомится с ними поближе.

— Кстати, Рон, насчет встречи с шаманом… Он придет в поселок?

— Он приходил в прошлый раз, за день до смерти пера Кельвина. Получается, теперь наша очередь идти к ним.

Но прежде, чем отправиться на встречу с шаманом круглолицых, Иеро навестил старшину поселения.

Достопочтенный Хармсдоннер, с которым он на утренней службе обменялся лишь поклоном, сейчас встретил Иеро со всею внимательностью, хотя видно было, что хлопот у старшины вдосталь. Он о чем-то спорил с киллменом Брасье.

— Вот и вы, пер Иеро. Очень хорошо. Советник Им-Зик сейчас занят — его бригада роет новый шурф. Нас трое, следовательно, можем держать совет.

Иеро укорил себя — запамятовал, что теперь он — член совета Но-Ома. То есть не совсем запамятовал, иначе бы не пришел, но думал, что обойдутся без него. Был бы нужен обязательно — прислали бы посыльного.

Он сел на стул. Ничего, прочный. Отсутствующий советник Им-Зик постарался на совесть.

— В послании, что вы доставили, пер Иеро, помимо прочего, Аббат Демеро призывает нас поскорее начать добычу рашшина. Кстати, вы, как член совета Но-Ома, должны ознакомится с посланием, — достопочтенный Хармсдоннер протянул Иеро полученную бумагу. Ту самую, которую Иеро и доставил в поселение.

Пришлось читать. Пришлось — потому что в послании Аббат писал и про Иеро, причем в выражениях самых похвальных. Иеро и не знал, что находится на столь хорошем счету. Неловко читать похвалы самому себе, особенно на глазах других, послание уже прочитавших.

Но он и виду не подал, что смущен, напротив, сохранил выражение лица самое невозмутимое, будто и не о нем вовсе шла речь.

Дальше, дальше, что там за рашшин такой? К стыду своему, никак не вспоминалось. Вероятно, минерал или металл, если уж речь идет о его добыче. Хотя куниц тоже добывают… Но все-таки Но-Ом — поселение рудокопов, не так ли?

Оставалось надеяться, что поможет послание. Но, дойдя до самого конца, Иеро так и не встретил слово «рашшин». «Совет аббатств возлагает на поселение Но-Ом особые надежды», вот, собственно, и все. Однако достопочтенный Хармсдоннер человек крайне проницательный, раз сумел вычитать из послание призыв о скорейшей добыче.