Страница 4 из 38
Тревоги уходили в даль. Сон все-таки победил там, где проиграл всемогущий холод. Мне пришлось лечь вместе с этим… предателем. В том, что он предал меня, сомнений не было. Он только и мечтал о том, что бы погасить огонь…
Глаза слипались. Мельтешили огненные блики… Бездна тепла поглотила меня.
Утро выдалось на удивление солнечным. Я лежал на спине, смотрел сквозь прорехи на небо. Рядом лежал мой спутник, горел огонь…
Воздух звенел, подобный хрусталю. В тени старых елей стояла девушка, одетая в тонкое льняное платье. Белые, словно снег, волосы, слегка развевались на невидимом ветру. Острые, будто края снежинки черты лица были так же прекрасны и завораживали. Она смотрела, как тает старый бревенчатый дом, оставляя после себя круг древних камней, в центре которого лежали два тела.
Босые ноги ступали по снегу, не оставляя следов. Тела внутри круга все больше и больше покрывались инеем. Девушка подошла к ним, бесстрастно рассматривая двух мужчин. Один лежал скрючившись, обняв винтовку. Второй лежал боком на потухшем костре. Веревки обгорели, а остекленевшие глаза смотрели в сторону девушки. Губы красавицы тронула легкая усмешка.
Опустившись на колени, девушка молитвенно сложила ладони. Ветром пронесся ей голос над лесом:
– Тебя, великая мать, Ледяная Княжна, приношу эту жертву…
Тела уже не было видно из-под инея. Последними скрылись глаза, безжизненно смотрящие куда-то вдаль.
Древняя пуща, владения Ледяной Княжны, принимали жертву.
…Огонь почему-то почти не грел. Мы сидели рядом, протягивали руки, но холод все-таки завладел и им…
Странная Жизнь
rosskif
«Опять всю ночь не спать
Понять пытаясь самого себя.
Странная эта жизнь, моя…»
А. Розенбаум
Полуденное солнце разошлось не на шутку – жгло нещадно, зло, но все равно не могло справиться с последствиями ночного ливня. Луговые травы купались в теплых испарениях. Пригнувшись от собственной тяжести, вбирали щедрый для этих мест ультрафиолет, переваривали его, запивали дождевой водой и гнали в клубни, луковицы, заготавливая на предстоящую зиму. А она, судя по шикарному лету, предстояла долгая и ох какая нелегкая.
Волчица лежала на примятой траве и, щурясь, попеременно следила то за щенками, играющими с лосиной костью, то за пятнышком света, пробившим густую листву и подкрадывавшимся к ее боку. Как только солнечный родственник столь лакомой для волка добычи коснулся серой шерсти, мать нехотя встала, потянулась и перешла глубже в тень – негоже волку, подобно презренной кошке, купаться в теплых лучах. Одному из щенков надоело тягать всей компанией старую кость и он, оглядевшись, подбежал к краю вытоптанного пятачка, ища чтобы такое покусать, погрызть, разорвать. Трава на границе исследованных земель росла высокая, в два роста волчонка, но это ничуть не смутило первооткрывателя. Он с разбега, забавно подкидывая передние лапы, попытался вклиниться в чащу, но уперся лобастой головой в толстый, вот-вот грозящий лопнуть от переполнявшего его сока, стебель одуванчика. Это был вызов – волчонок с энтузиазмом принялся грызть наглый ствол. Жирная мякоть лопалась под острыми зубками, брызгала белым молоком. Щенку горький сок пришелся явно не по душе, он злился, пытался выплюнуть изо рта гадость, но неравную борьбу с соперником не прекращал. Исполинское растение шатало, раскачивало. Наконец стебель не выдержал, преломился посередине и со злорадством камикадзе ударил падающей макушкой убийцу прямо по голове. Белые парашютики взметнулись вверх и волчонок схватил нового обидчика пастью, став счастливым обладателем полного пуха. Смельчак задумчиво пожевал добычу и принялся скуля выплевывать сухую гадость. Одно зернышко прилипло к влажному носу, щенок обиженно потер морду лапой, скосил глаза к переносице пытаясь разглядеть прилипчивую «щекоталку» и оглушительно чихнул.
Парашютик взметнулся ввысь, богатырский чих проталкивал его сквозь застывшее марево испарений. Но вот штиль закончился и ветерок радостно подхватил зернышко, играючи поднял его над деревьями, затем еще выше, выше, к самым облакам. Туда, откуда горизонт переставал быть ровной линией и изгибался, доказывая то, что долгие века было понятно лишь ветру и его попутчикам: земля круглая.
Вскоре борею наскучило играться с семенем, воздушные ладони разжались и приобщенный к великим тайнам мира сего пух, лениво и медленно, словно выбирая посадочную полосу, полетел к земле. Приземлился. Удачно. Влажный песок с готовностью принял зернышко, которое тут же, как будто всю недолгую жизнь готовилось к этому моменту, принялось вбирать в себя воду, толстеть на глазах, вот-вот грозя разорвать грубую кожицу и впиться в жирную почву зеленым ростком корня.
Но радость дитя была преждевременной… Судьба приготовила ему еще немало испытаний… Земля неожиданно задрожала и исполинское чудовище заслонило весь мир, наполнив его угрожающим гулом. Круглое, с налипшими кусками глины, инкрустированной россыпями камней и клочьями травы, оно катилось, угрожая вмять семечко на неведомую глубину в податливый песок. Растение сжалось, в отчаянной попытке спастись распустило парашют, ловя порыв ветра, но безуспешно… Чудовище все ближе, нависло над застывшем в ужасе семенем, но неожиданно перепуганное дитя было подхвачено грязевой волной толкаемой перед собой исполином и смыто в сторону. В то время, когда все еще не верящее в чудесное спасение зернышко, судорожно оглядывалась по сторонам, УАЗ мерно прогрохотал мимо.
О едва не развернувшейся драме не догадывались ни сама машина, даже обладай она неким автомобильным интеллектом, ни пассажиры – их куда больше волновала лежащая впереди дорога, обозначенная среди таежного леса глубокими колеями, съехать в кои смерти подобно. Вот и приходилось военному внедорожнику медленно пробираться краем дороги, то взрыкивая на ухабах, то натужно воя на крутых подъемах. Иногда водитель все же плошал и колеса съезжали в наполненные грязной водой колеи, спасал передок – на пониженной передаче он, полный воловьей упрямости, волочил по земле задний мост в надежде, что УАЗ оправдает свое старое народное название «козелок» и взбрыкнет, выскакивая из ловушки.
В такие минуты Алексей, сидевший на пассажирском месте, вцепившись в поручень на передней панели, с тревогой вслушивался в монотонный рев двигателя – казалось еще секунда и он прервется, захлебнувшись бензином. Колеса скатятся в яму и начнется долгое, утомительное поддомкрачивание всех колес и запихивание под них хвороста, сдобренное грязью и комарьем… Но пока что все, слава Богу, обходилось, а после очередной развилки, на которой глубокие колеи прыгнули в сторону, Алексей и вовсе не смог сдержать вздох облегчения. Армейский шофер-срочник, тоже расслабился, закурил, опасливо косясь на своего пассажира – как тот отреагирует на неуставную вольность. Но попутчик был не против, скорее наоборот – порылся в карманах, выуживая сигарету, щелкнул «Зиппой» и расслабленно откинулся на жесткое сиденье. Солдатик снова взглянул на Алексея, но уже с неким вызовом – по-о-одумаешь, писатель… И не таких по таежным колдобинам возили. Да и не похож был пассажир на представителя столь уважаемой профессии, не солидный какой-то: молодой, лет тридцати, в джинсах, ветровке «Левайс». Без задумчивого взгляда, устремленного… Куда должен быть устремлен взгляд настоящего писателя, солдат не знал, но что куда-то должен, уверен был непоколебимо. А рядом с ним сидел обычный городской парень. С такими в деревне каждое лето на дискотеке дрались, девчонок делили. Понаприезжали, понимаешь… И как-то обидно стало солдату, что сейчас в родном селе без него штакет об спины городских щеголей ломают. Он с хитрецой взглянул на писаку и, решив разыграть действие из старого анекдота, важно протянул:
– Да-а-а, вот по таким дорогам и ездим всю службу. «Уралы», понимаете, да ГАЗоны, нарезали колеи, а нам потом пробирайся…