Грехи дома Борджа

До меня дошли слухи, будто в спальне у него висел портрет, выполненный любимым художником, маленьким мастером из Мантуи. На портрете он был изображен коленопреклоненным перед Девой Марией. Моделью для Девы послужила Джулия Фарнезе. С ним так было всегда: святое и земное вперемешку. Преданный своему призванию, он верил, что его временное пребывание на папском троне должно быть пронизано духовной серьезностью, и, как глава священников, соблюдавших целибат, не видел противоречия в том, что использовал для достижения своих целей меч в сыновней руке и утробу дочери. Я заметила, что понтифик взял Чезаре за руку и тот склонил голову к отцовской, пока он говорил ему что-то быстро и взволнованно на каталанском, не переставая прижимать руку сына к резному подлокотнику трона. С той стороны площади, где донна Лукреция уже присоединилась к остальным своим дамам на лоджии над парадной дверью дворца, эта пара казалась воплощением взаимной любви.

Издалека донесся гул. Толпа стихла и дружно повернулась к южной границе площади, откуда кабаны помчатся к финишному столбу рядом с обелиском Калигулы [23] . Зрители на трибуне подались вперед от возбуждения. До меня вдруг дошло, что я здесь единственная женщина среди мужчин. Остальные дамы, если не считать свиту донны Лукреции, собрались по другую сторону прохода, отгороженного веревочными перилами. Я положила руки на колени и уставилась на них, думая, что все взгляды мужчин устремлены на меня, хотя понимала: они ждут начала гонок и смотрят в одну точку, откуда на открытое пространство площади должны вырваться участники, а сами сжимают в кулаках помятые ярлычки со ставками. Гул нарастал, словно по узким улицам катились раскаты грома.

– Там наверху, – пробормотал Чезаре мне на ухо, иначе я бы его не услышала, – покоится прах Юлия Цезаря. А его душа тоже там, как ты считаешь? Может, он смеется над нашими играми?

Я взглянула на золотистый шар на вершине обелиска, а в это время над древними черепичными крышами предместья поднялись тучи коричневой пыли. Они достигли площади, заставив зрителей кашлять и вытирать глаза. Загремели петли, скреплявшие деревянные ограждения. Гвардейцы перемахнули через ограду с помощью своих алебард, удирая от опасности. На площадь выбежал первый кабан, он визжал и мотал головой, пытаясь сбросить с себя карлика, который цеплялся за него мускулистыми кривыми ножками. Правил он вожжами, пристегнутыми к кольцу в носу животного. Свирепый зверь свернул к ограде прямо под лоджией донны Лукреции. Толпа охнула и отступила, как морская волна при отливе. Всадив клыки в доски, кабан катапультировал наездника через ограду, где его подхватили зрители и швырнули обратно.

Вскоре на площадь выбежали и другие кабаны: одни с жокеями-карликами, все еще припавшими к их спинам, другие – самостоятельно. Какой-то кабан с окровавленными лохмотьями, зацепившимися за клык, весь в пене, свирепо сверкая красными глазками, набросился на несчастного наездника, которого толпа вышвырнула обратно на площадь, и всадил в него клыки. Человечек оказался под копытами стада, и гонка закончилась варварской неразберихой: кабаны остановились, не добежав до финиша, и начали пожирать свою жертву.

– Надо же, – изрек Папа Римский, откидываясь на спинку трона.

На трибуне раздался пронзительный визг. Этот тоненький смех безумца вырывался из мощной груди Микелотто.

– Послушай, – сказал Чезаре, тыча ему под ребра, – видишь тех двух кабанов с ногой? Ставлю пятьсот скудо, что она достанется пятнистому.

– Принято, – отозвался Микелотто. – А победителя подадим на ужин? Кабан с человеческой ногой в животе. Такого еще никто не ел.

– У меня другие планы на вечер. – Чезаре не смотрел в мою сторону, но его рука сжимала мое колено, и было ясно, что он имел в виду.

Мне казалось, будто у меня лопнул череп, вроде яйца, которое сварили слишком быстро, и внутрь хлынули самые противоречивые эмоции. Отвращение от зрелища соперничало с притягательностью, какую несет сцена смерти для живого. Унизительная ситуация, что я сижу здесь среди мужчин без дуэньи и один из них держит свою руку у меня на колене, не скрываясь при этом, скрашивалась беспечным восторгом, что я оказалась в сетях непобедимого Чезаре.

Где-то в глубине, может, даже в том месте, которого касалась Анджела своими любящими умелыми пальчиками, я ощутила желание такой силы, что подвинула ногу к нему и не сопротивлялась, когда рука Чезаре скользнула чуть выше по моему бедру, зацепив кольцом ниточку на моей зеленой гамурре. Я зажмурилась, пытаясь отстраниться от хаоса, царившего у меня в голове, щеки горели, а сердце билось о ребра. Меня накрыла волна жасминового масла, которым Чезаре душил себе бороду, и звериного мускуса, чей запах не перебить никакими духами.– Тебе следует это посмотреть, – произнес он лениво, но с угрожающей ноткой, прорвавшейся сквозь мои грезы.Я открыла глаза и взглянула на него, но он смотрел только вперед, загадочно улыбаясь. И все же я почувствовала на себе чей-то взгляд. Безбородый юноша, одетый в темно-красный бархат, с большим золотым украшением, пришпиленным к головному убору, смотрел на меня, обернувшись, с нижнего ряда трибуны. Красивые карие глаза над гладкими белыми щеками оценивали мое тело с дерзким любопытством. Я потупилась как раз в то мгновение, когда Чезаре поприветствовал юношу кивком и тот резко повернулся обратно, лицом к площади.

Под вялое подбадривание толпы, которой фиаско с кабанами явно не понравилось, группа мужчин в черном бежала, вернее, спотыкалась, направляясь к финишному столбу. Один упал, но потом снова с трудом поднялся, вытирая ладони о бока. Поначалу, глядя на все это сквозь жасминовую дымку, я удивилась, как кто-то сумел согнать кабанов до того, как они впали в ярость, и гадала, кого теперь считать победителем. Но тут сознание мое прояснилось, и сердце сжал холод от чувства вины и собственной глупости.

Эти мужчины были евреями. Теперь я разглядела желтые звезды, пришитые спереди к их одежде, а что еще хуже, узнала лица, хотя их очень изменил толстый слой пыли и усталость. Даниил Коэн, сын сапожника, сколотившего мой сундук, Исаак ибн Давид, чья игра на скрипке могла довести моего сдержанного отца до слез. И самое ужасное то, что теперь опустился на четвереньки и шарил в пыли в поиске очков, без которых никак не мог обойтись, мой родной брат Эли, сраженный приветственными криками зрителей у финишного столба.

Перед моим мысленным взором проносились видения, будто я тоже бежала по сужающемуся кругу. Я увидела маму, умирающую на берегу в Неттуно, и отца с бесстрастным лицом, который рассказывал о своих планах насчет меня. Я сама, в белом, лечу, как призрак, навстречу крещению. Рука сестры Осанны с незаживающей раной, розовый смеющийся рот Анджелы, отчаяние во взгляде донны Лукреции во время ужина с каштанами, широко расправленные обнаженные плечи Чезаре, когда он уходил после корриды. Царица Эсфирь, коленопреклоненная перед царем Артаксерксом… Но это всего лишь фреска на стене. Я продолжала бежать, понимая, что сейчас во мне лопнут все жилы, прежде чем настигну свою цель. В подобном шуме, среди стольких людей разве можно было что-то найти?

Я попыталась подняться, уйти, но рука Чезаре лишь крепче сжала мое колено, а пальцы впились в мою плоть через несколько слоев одежды. А с другой стороны Микелотто тихо взял меня за предплечье.

– Что, не нравится? – поинтересовался Чезаре и, придвинувшись ближе, прошипел на ухо: – Малышка Эстер Сарфати, неужели ты думала, я такой же сентиментальный, как царь… как его там? Видишь толпу? Они готовы с тобой расправиться, как те проклятые свиньи с карликом. И со мной тоже. Мы оба marrani. Но они терпят меня потому, что я предоставляю им развлечения и не подпускаю их врагов к воротам. И в эту минуту ты им нравишься. Во-первых, ты хорошенькая, а во-вторых, сидишь рядом со мной. Будет о чем посплетничать в грязных тавернах и перед нечищеными очагами. Я знаю, твой отец помог нам купить все это, но теперь оно у нас есть, и мы, как видишь, поменялись ролями. Теперь ты нуждаешься во мне.