Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 33 из 42

— Сегодня Паргачев почище номер выкинул: во время стрельбы с тесаком в руках выбежал на середину двора, вскочил на убитого коня и давай рубить, а сам во все горло «яблочко» распевает. Ранило его в правую лопатку, так он давай рубить левой рукой; прострелили левую — упал, а сам орет:

Пока дежурный рассказывал, в хотон втащили самого Паргачева. Он не стонет, а только ругается:

— Вот гады! Думал, промажут, а они вон как продырявили. Я ведь только на минутку и выскочил, хотел мяса нарубить…

Сегодня в первый раз после ранения я выполз из хотона во двор. Ко мне присоединился начальник пулеметной команды Хаснутдинов.

Лучи солнца серебрили вершины гор. Тайга, одетая в прекрасный зимний наряд, сверкала бесчисленными голубыми огоньками.

Я ослеп от яркого солнечного дня, опьянел от свежего воздуха. Закружилась голова. Но полежал минут десять, освоился, стал чувствовать себя лучше.

Самое пылкое воображение не могло бы нарисовать того, что представилось моему взору. Жуткий вид являл собой двор нашей «крепости».

Снег весь утоптан и залит кровью. А засыпать красную площадку нечем. К тому же, видно, все к этой картине привыкли.

Двор завален грязными тряпками, гнойными бинтами, обглоданными конскими костями, ржавыми обоймами, неразорвавшимися вражескими шомпольными гранатами. Отдельными кучами лежат сломанные и целые винтовки, валяются помятые диски от шоша, порванные пулеметные ленты.

Жуткий вид представляют собой наши окопы-баррикады. Вот рядом лежат два трупа, один — наш пулеметчик, другой — пепеляевский дружинник. Их руки протянуты друг к другу, будто они решили примириться и вместе служить нашему гарнизону.

Немного дальше от них лежит командир взвода Москаленко. Глаза его широко раскрыты, на губах замерзла кровавая пена. Левая рука ею протянута вдоль туловища, а правая полусогнута на уровне лба, как бы защищает от солнца глаза.

Еще дальше я вижу Иннокентия Адамского. Глубокие морщины прорезали его лоб. Глаза прищурены, и потеряли свою остроту, прежний стальной оттенок. На лице старого партизана застыло выражение серьезности, озабоченности. Пуля, пронзившая сердце, оборвала жизнь одного из замечательных красных командиров.

На окопе у пулемета Кольта лежит огромное неуклюжее тело фельдфебеля. Ветер шевелит, перебирает длинные перепутанные космы его волос. Издали кажется, что фельдфебель спит, что вот сейчас он проснется и пошлет проклятия тому, кто оторвал его от своей семьи, заставил бежать в Маньчжурию, а потом привел из Харбина в Сасыл-сысы и сделал щитом для красных и мишенью для своих.

Больше ста человеческих трупов и до десятка лошадиных туш вперемешку с балбахами ужасным кровавым кругом замыкали хотон и юрту.

Вся эта мрачная, жуткая картина запечатлелась в моей памяти на всю жизнь.

Под каждым пулеметом, а их осталось четыре — три максима и один кольт, горит по маленькому костру. Пять — шесть таких же костров горят в других местах. Это чтобы пепеляевцы думали, что пулеметов у нас больше. Для полного эффекта нам приходится перебрасывать пулеметы с места на место и стрелять из разных бойниц. Этим нам действительно удалось ввести противника в заблуждение: у него на схеме было нанесено девять пулеметов.

Часть красноармейцев, припав к бойницам, время от времени постреливает, остальные расположились группками у костров, ведут тихие разговоры.

— Брехали, видно, белые про орудие. Что-то долго нет его, на черепахах, поди, везут, — рассуждал красноармеец Ушаков, прозванный «барахольщиком». Прозвищем этим он был обязан запасу «разного походного имущества». Понадобится красноармейцу кусок веревки, гвоздь, ремешок, нитка или даже целая заплата для штанов — идет к Ушакову, и всегда все необходимое у него найдется. Запаслив был, старые подковы, и те собирал и возил с собой «на всякий случай».

— Про пушку белые залили, это как пить дать. Да и про Чурапчу тоже. На бога хотели взять, — поддакнул Ушакову Бусургин.

Перестрелка с обеих сторон усилилась. От удара пуль трупы вздрагивали, некоторые падали наземь. Тогда их клали обратно.

От подошвы горы, между общипанными и источенными свинцовым дождем деревьями, тянулись вверх, переплетаясь между собой, десятки протоптанных пепеляевцами узеньких тропинок. На случай подхода к нам выручки белые изрезали тайгу и гору окопами. Тропинки упирались в замысловатые линии и изломы окопов, перескакивали через них и терялись в чаще.

Со своего «наблюдательного пункта» я не имел возможности определить численность белых. Стреляли человек тридцать. В дальних юртах также было заметно движение пепеляевцев.





Почувствовав усталость и озноб, я вернулся в хотон. Нужно было отдохнуть, набраться сил, так как вылазку мы решили произвести ночью.

Хаснутдинов остался в окопах «побаловаться пулеметом». Но не прошло и двадцати минут, как его тяжело ранила в голову пуля, проскочившая в щель между трупами.

БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Пепеляевцы по всем правилам военного искусства вели каждую ночь «сапное» продвижение к хотону, зарываясь в глубоком снегу и постепенно суживая кольцо осады. До их окопов с юго-востока было теперь не более двухсот шагов, с северо-запада — шагов сто шестьдесят, и только с западной стороны, где было озеро, расстояние оставалось прежним.

Медленно таял наш отряд. Каждый день редели ряды его защитников. Умирали раненые. Их отправляли на баррикады, а в хотон ежедневно поступали новые.

Раненых уже некуда было класть, их насчитывалось девяносто человек. Темно, душно, сыро. Во рту приторный, вызывающий тошноту привкус.

В юрте и хотоне царит постоянная ночь. Как тени, со светильниками в руках ходят от одного раненого к другому фельдшеры, делают перевязки.

Пули цокают снаружи о стену хотона, пробивают насквозь, со звоном лопнувшей струны проносятся над ранеными, ищут новых жертв.

— Товарищ Строд! — зовет раненный в живот красноармеец Попов.

Я подошел к нему. Нагнулся, взял холодную руку.

— Что, товарищ Попов? Я здесь.

— Скоро ли выручка из Якутска придет?

— По моему расчету, дней через пять, самое большее через неделю. Трое нарочных посланы с донесением по разным дорогам. Хоть один-то должен прорваться! Байкалов выручит, и, конечно, Пепеляев будет разбит наголову!

— Иван Яковлевич, я этой выручки не дождусь. Я скоро умру. Чувствую, как все во мне холодеет, ноги уже как лед стали. Скажи отряду, что я хочу сказать несколько слов.

Я передал слова умирающего. Все затихли. Даже раненые задержали свои стоны.

— Товарищи! Я умираю за Советскую власть… Призываю всех вас бороться до последней возможности. Не сегодня-завтра придут наши и вас выручат. Не сдавайтесь! Если не устоите, сделайте, как решили… Взорвите всех на воздух — пусть наше красное знамя упадет вместе с нами и прикроет нашу могилу. Да здравствует Советская власть и Ленин!

Цокнула пуля. Пробив стену, ударила меня в ногу. Лег рядом с Поповым. Он уже перестал дышать. Сердце красного партизана, горевшее революционным энтузиазмом, жившее горячей верой в победу, затихло…

На этот раз пуля пробила только катанок, и я отделался синяком. Но нога болела, заставляла прихрамывать.

Небо заволакивалось грозными тучами, предвещавшими снегопад. На дворе стало теплее. Потянуло ветерком. Он все усиливался и крепчал.

Тайга затянула свою однообразную, нудную песню. Часов в десять вечера разыгралась настоящая буря, редкая в этом краю. Застонал, загудел ветер в таежных просторах. Закружилась, буйно бросаясь снегом, злая вьюга.