Молчание сонного пригорода

— Правда? — Тед по-быстрому оглядывается, никто к ним не присматривается. — Где же твои родители?

— Они в Аравии.

— Что? — Звуковая система только что оглушительно взвыла новой песней, кажется, вдвое громче предыдущей. «Бу-бу-бу!..» — гремит в ушах Теда. Тем временем свет начал мигать яркими вспышками, и у него появляется ощущение, будто он едет сквозь серию застывших моментальных фотографий. Каждая следующая секунда окрашивается желтым, красным или синим цветом. Девочка-торпеда со свистом проносится мимо, как три разных человека.

Алекс повторяет, на этот раз кричит. Он объясняет, что семья бросила его, но он все-таки ходит в школу. Тед понимает большую часть сказанного и громко выражает сочувствие. Он не уверен, как относиться к истории Алекса, и вообще трудно думать, когда светомузыка играет в голове. Расплывчатые границы темноты мешают ему видеть.

Теперь Алекс совсем рядом с Тедом, поэтому, когда он кричит: «Я ухожу!», Тед слышит каждое слово. Поскольку Тед не реагирует, Алекс повторяет и протягивает руку. Секунду подумав, Тед берет ее.

То, что мой сын отрекся от отца, еще не означает, что я его бросил, хотя мысль соблазнительная. Интересно, сколько еще человек услышали, как Алекс прокричал, что я ему не отец. Надо было крикнуть ему в ответ: «Тогда катайся с кем-нибудь другим!» Надо было оттащить его назад за шкирку и заставить проглотить эти слова. Надо было сыграть на его чувстве вины, если оно есть у него, а я уверен, что оно должно быть. Я не обязан ездить — или ковылять — по этому катку, пытаясь отыскать мальчишку. Как будто он снова прячется, только на этот раз на виду. Мне мешает мигание разноцветных огней. Еще и музыка почему-то стала громче. Какой-то гоблинский рок с припевом, что-то похожее на «бу-бу-бу!».

Черт, если я ему не отец, то кто же? И зачем мне вообще эта обуза? Я сказал себе, что я буду по нему скучать, и попытался в это поверить.

Несколько раз шлепнувшись на мягкое место, я понял, что лучше всего для меня встать в одном месте и ждать, пока он не проедет мимо. Но когда я подъехал к дальнему концу катка, ища опоры, там оказалась только обманка в виде поручня, нарисованного на высокой шлакобетонной стене, и я опять плюхнулся на пол. В трех метрах над моею головой осуждающе горит розово-красный плакат с надписью «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ». К черту. Я ковыляю к тому месту, где начинается настоящий поручень, и встаю там.

Это не Алекс едет по внутреннему кругу? Я хочу сделать то, что у полицейских называется «положительной идентификацией», как вдруг световые табло на потолке начинают мигать. Все вокруг превращается в разрозненные вспышки, и я снова едва не падаю. Когда мне удается обеими руками схватиться за поручень, я вижу, что серая футболка пропала.

«Ни я, ни ты… у-у-у!..»

В следующий раз я точно его достану. Я быстро моргаю синхронно со вспышками света, и мне вроде бы удается что-то разглядеть. Я жду… жду… он подъезжает к закруглению… но кто это с ним? Какой-то взрослый.

— Алекс! — кричу я, но музыка заглушает мой голос. Я снова выкрикиваю его имя.

Пробираясь сквозь густую путаницу роллеров, Тед выводит Алекса к проему в ограждении рядом с туалетами. Или, может быть, это Алекс его ведет — трудно сказать. Маленькая рука в ладони тянет его, но в какую сторону? Когда они подходят к дальнему концу, зеркальный шар в центре катка начинает крутиться, отбрасывая огромные оранжевые круги на пол и стены. Но за границами катка все цвета блекнут, и оба они встают между видеоигрой в карате и неработающим пинбольным автоматом.

— Вы приехали на машине? — спрашивает Алекс, расцепляя руки.

— Мм, да. — Тед все еще пытается оценить, насколько далеко они зайдут. Это настолько чудесно, что кажется сном. Чудесно, но опасно. У него на миг появляется мысль отвести Алекса в мужской туалет.

Алекс кладет руки на бедра.

— Можно мы теперь уйдем?

Тед показывает рукой на его ноги:

— А как же ролики?

— Ах да… — У Алекса сконфуженный вид. Он нагибается и начинает расстегивать их, но потом поднимает голову. — Подождите, а нельзя отсюда выехать прямо на роликах? Будет здорово.

— Может быть, и можно. — Тед представляет, как они оба катятся мимо входных дверей, но картинка сменяется видением толстяка с сигарой, который гонится за ними. — Но это не мои ролики. — Он кладет обе руки на плечи Алекса, мягко потирая их. — Слушай, мне нужно вернуть их в прокат и взять ботинки. А твои где?

— Нигде. Я хочу доехать до машины на роликах.

— Как хочешь. — Он похлопывает Алекса по спине. — Но ты стой здесь, пока я не вернусь. Я быстро, ладно?

— Лад…но…

Тед скользит к будке проката и расстегивает ролики. Паренек за прилавком читает журнал про автомобили и даже не смотрит, передавая обувь. Его лицо на секунду оказывается в плывущем оранжевом ореоле, отраженном от зеркального шара. Звуковая система грохочет басами и словами, похожими на «Дай мне, дай мне, дай мне». Схватив свои мокасины, которые превращаются из оранжевых в зеленые, Тед даже не тратит времени на то, чтоб их надеть, а идет босиком к тому месту, где оставил Алекса. Пора покупать новые носки, думает он, цепляясь за что-то дыркой на большом пальце правой ноги.

Мальчик там же, где он его оставил, ему не терпится уйти.

— Чего вы так долго?

— Ничего. — Тед смотрит на часы, надевая туфли. — Меня не было ровно минуту тридцать три секунды.

— А мне показалось, что сто лет. — Алекс поднимается на ноги и медленно катится к нему. Чтобы затормозить, он цепляется за талию Теда маленькой рукой. — Пошли.

Эта музыка похожа на сверло, которое просверливает дыру у меня в голове. И разноцветные огни — чем больше они мелькают, тем меньше я вижу. Оператор катка, должно быть, решил, что детям недостаточно весело или что-то в этом роде. Я прождал полных три круга и до сих пор его не заметил. Нигде не видно серой футболки, особенно когда все вдруг становится зеленым или розовым. Я кричу «Алекс!», и музыка выкрикивает в ответ: «Алле-алле-алле-оп!» Я начинаю волноваться. Я знаю, что он там, но я также знаю и Алекса. Моего надоедливого сыночка, которому нравится прятаться.

Туалеты. Спорим, он сидит там. Вот сопляк, он что, не понимает, что я с ума схожу? Наверное, стоит не шевелясь в кабинке и думает, что мне слабо его найти. Знак на мужском туалете недалеко от выхода горит флуоресцентным оранжевым цветом, не окрашенный мелькающими огнями. Я подкатываю туда, чуть не наезжаю на мужчину в разных зеленых носках — что еще более странно, потому что он идет без ботинок. Мы оба торопимся, но я разворачиваюсь, и на последних трех метрах меня заносит.

— Алекс! — кричу я, врываясь в туалет боком. — Я вижу, где ты прячешься, так что выходи!

Пара роликов высовывается из-под стенки между кабинками. Я барабаню сбоку. Слышу шум торопливо смываемой воды.

— Это не Алекс, это Джимми, — пищит возмущенный голосок.

Черт. Надо было догадаться — это вообще не Алексовы ролики. Я прошу прощения и неуклюже выезжаю наружу. Так, где же он? Я подъезжаю к праздничному столу, где мама Билли Маккейба только что расставила напитки. Я останавливаюсь, держась за него обеими руками.

— Вы не видели Алекса?

— Нет, — бодро отвечает она, — но все готово. Я собираюсь звать мальчиков за стол.

Я неуклюже подъезжаю к поручню и смотрю, как толпой вваливаются мальчишки. Первым идет именинник Билли Маккейб, рыжеволосый крепыш с видом уже пресыщенного жизнью восьмилетнего старичка. Темноватый блондинчик в футболке с надписью «Школьные гады» едет за ним по пятам, так близко, что чуть не падает. Потом еще семеро мальчиков, из которых я знаю кое-кого по прогулкам в парке. Алекса среди них нет. Я спрашиваю последнего, кто идет с катка, шпингалета с фиолетовым светящимся рисунком на руках, не видел ли он Алекса. Он фиолетово пожимает плечами.

Музыка орет так, что ушам больно. «Будь как я, будь как я, будь как я!..» Уйма мальчишек раскатывает по катку, но я ни черта не вижу, когда у меня в глазах рябит от десятка огней. Единственный способ — это выйти на каток и проехать сквозь всю толпу. Я глубоко вдыхаю, отталкиваюсь от поручня и поворачиваю туда, где мне навстречу несется стремительная стайка детей. Человек пять или шесть, но они постоянно меняют цвет, и среди них нет моего сына.