Страница 108 из 126
Утром двадцать четвертого апреля «Краб» рано вышел на промысел. Утро было солнечное. За наволоком, по-весеннему голубое и тихое, лежало море. Часу в седьмом утра с берега потянул было ветерок, и они подняли оба паруса, чтобы поскорее выбежать из губы. Но паруса вскоре обвисли, и только пологая зыбь — след бегущего бота — колыхала в губе отражения береговых гор.
Милях в двух от губы, в открытом море, метали сети на треску. Капитан посоветовался с Кононовым, где им лучше стать, но Кононов смотрел не на воду, а на небо. Невидимые из губы, по всему горизонту вставали с востока высокие перистые облака. Это означало ветер.
Кононов посоветовал капитану сетей не выметывать, а заходить обратно в губу, потому что облака — дело верное. Даже не взглянув на барометр в рубке, старик сказал, что с моря нужно уходить, и чем скорее, тем лучше.
И вот, пока они спорили с капитаном — метать сети или не метать, налетел шквал. Солнце затмилось, и поднялась такая пурга, что с кормы на нос не стало видно человека. Спор их был окончен.
Мимо «Краба» в снежной мгле пронеслись две черные тени. Это боты «Форель» и «Бесстрашный» полным ходом убегали с моря под защиту береговых скал.
— Назад! — крикнул Кононов, как будто бы там, на ботах, могли его услышать. — Ах, что они делают!
Капитан, как только шквал подхватил судно, убежал в рубку. Цепляясь за снасти, Кононов кинулся за ним. Парень всем телом налег на штурвал, он поворачивал бот бортом к ветру, он тоже хотел убежать в губу, рассчитывая там укрыться от урагана.
— Побойся! — крикнул Кононов. — Опрокинемся, или вынесет на камни.
Он вырвал штурвал из рук ополоумевшего капитана и стал разворачивать бот обратно по ветру. Он не рассуждал в эту минуту, как ему поступить, чтобы спасти бот от гибели. Как человек, который, падая, бессознательно выбрасывает руки перед собой, так и старик, не размышляя, одним рывком повернул бот прочь от берега. Вся его привычка к морю, все его существо подсказывало ему это мгновенное решение бежать по ветру, по волне в снег, в бурю, но только не туда, где береговые скалы и камни, скрытые под водой, с одного удара могут разнести в щепки их легкое суденышко.
Капитан стоял в рубке в одних галошах на босую ногу (утром было жарко).
— Я пойду, — чуть слышно сказал он, — в каюту.
Шатаясь, он спустился по лесенке в трюм и повалился ничком ка койку. Кононов стал за руль.
Он велел мотористу Крептюкову прибавить ходу. Моторист выскочил из люка, крича, что ходу больше нет.
— Повороти, Кононов! — просил он.
— Куда же я поворочу? — ответил Кононов — Смотри глазами, что делается. Уж лучше убежим в море.
— Ну, — сказал Крептюков, — пожалуй, в море не хуже.
Кононов намертво закрепил руль по ветру. Он боялся подумать о тех, кто, испугавшись первого шквала, полным ходом побежал в губу. В завываниях ветра в снастях ему чудились стоны и крики о помощи захлебывающихся на волне людей. Треск деревянной обшивки под ударами волн напоминал короткий треск судна, со страшной силой брошенного на камни. Кононов сам тонул трижды и не раз видел смерть на воде. Сам он ее не боялся, не мог просто представить себе, как это он, Кононов, живой человек, вдруг захлебнется, потеряет сознание и пойдет ко дну в черные, холодные морские глубины. Но когда он думал о других, ему становилось страшно.
Что-то ударило в стенку капитанской рубки и расщепило ее сверху донизу. Снег и соленая пена хлестнули Кононова по лицу.
«Конец, — подумал старик. — Нет, не может быть, что конец. Уж больно скоро».
Он выглянул в трещину. Маленькую шлюпку, которую боты водят за собой на привязи, стоймя закинуло волной на палубу, и это ее окованное железом днище проломило рубку. Тотчас же через палубу перекатилась другая волна, и шлюпка исчезла за бортом.
Мокрый с головы до пят, Крептюков высунул голову из люка:
— Ну что, Кононов, гибнем?
— Не знаю пока, — ответил Кононов.
Он велел Крептюкову забить люк брезентом, чтобы вода не натекла в машинное, и пойти проведать капитана. Если человек еще не совсем потерял голову, пусть немедленно выходит наверх.
Привязавшись, по совету Кононова, к мачте, Крептюков забил люк, потом полез в каюту. Капитан лежал на койке ничком. Крептюков потянул его за плечо, но он выругался, сказал, что сапоги куда-то задевались, а босой он на палубу не пойдет, и вдруг заплакал.
— Делайте что хотите, — сказал он. — Все равно погибать.
— Вот дурак, — удивился Крептюков. — Ведь за твои курсы колхоз деньги платил. Двести сорок рублей заплачено за нас обоих.
Он вылез в рубку и, силясь перекричать ветер, долго объяснял Кононову, что этого дела он так не оставит, что капитана они исключат за трусость из комсомола и пусть он вообще убирается к черту из становища.
Кононов принял руль в одиннадцатом часу утра и не оставлял его до ночи. Ураган гнал судно на запад, потом на северо-запад, в норвежские воды. «Хоть бы еще сменился ветер, — рассчитывал Кононов, — донесло бы хоть до Шпицбергена, до кромки льдов, там суда есть, ледоколы и зверобои, соймут с бота». Никогда не видел шестидесятилетний рыбак волн такой чудовищной высоты. Снег заметал палубу, свернутые паруса, рубку, в которой уже не хватало одной стенки. Снег заливало водой, и он замерзал, одевая бот толстой ледяной коркой. Когда судно валило на борт, все труднее и труднее ему было выпрямиться, так оно отяжелело ото льда. И все-таки Кононов закрепил руль по ветру и уводил бот в открытое море.
Очень скоро из люка опять выскочил Крептюков, крича, что в трюме вода. Он с одним матросом кинулся к помпе, но, когда стали откачивать, отказала помпа.
— Сыщите капитанские сапоги, — крикнул Кононов, — и срежьте кожу! Не жалейте вещь — люди важнее.
Крептюков полез в каюту, сыскал под койкой капитанские сапоги, срезал с них кожу и починил помпу. Всю ночь он боролся с водой, а Кононов стоял в рубке и думал о том, что если прокинет снег и прояснится небо, то все равно положение их совсем не завидное. Как он сумеет узнать, куда занесло их ветром? Ветер склонялся к югу, берега были далеко, впереди на сотни миль лежало неизвестное рыбакам море. Он не знал мореходных карт и не мог рассчитывать на свою память.
Ночь подходила к концу. Он да моторист Крептюков, только они были на палубе. Команда — молодые, не привычные к морю ребята — не вылезала из трюма.
— Двадцать раз ураган, — сказал Крептюков, глядя, как зеленая гора, колеблясь и пенясь, вырастает над верхушкой мачты. — Но не бывает так, чтобы в порту не знали заранее.
— Выберемся — найдем концы, — ответил Кононов.
Он вспомнил свой вчерашний разговор с Антониной Евстахиевной. Он отчетливо представлял ее себе, видел, как сейчас она сидит у себя в кухне, сидит и смотрит в окошко. Ясно, что в становище их уже не ждут. «Будет тебе испытывать стихию», — ругалась ночью старуха. «Нет, старое ты чудо, — ответил он ей тогда, — стихия — не опасная, опасен злой человек».
Он повторил Крептюкову:
— Выберемся — найдем концы.
К утру прояснело. Волна стала повальной, пологой, и далеко, за десяток миль к югу, они увидели гористый берег, освещенный холодным солнцем. Как далеко унес их от становища ураган, что это был за берег, своя это была страна или чужая, Кононов не знал. Но теперь, если даже волна понесет их к берегу, им уже не грозит опасность разбиться о камни. Раз прокинуло снег, раз видимость стала хорошей, заход даже в незнакомую губу уже не представлял такого риска. Кононов передал Крептюкову руль, а сам спустился в трюм проведать команду.
Они сидели в потемках — три приунывших матроса. Кононов принес из рубки фонарь, завернутый в рокон, чтоб ветром не задуло огонек, и матросы, когда осветилась каютка, с удивлением подняли головы. Зачем понадобился свет? Не все ли равно, как ждать конца.
— Надо бы оживиться, ребята, — сказал старик.
Матросы вздохнули.
— Как будем оживляться, Кононов?
— Первым делом, — сказал Кононов, — вскипятить чайку и согреться.