Страница 5 из 14
Оставшийся в живых воин – коренастый, в кольчуге и круглом шлеме, получив простор, начал довольно ловко орудовать коротким копьем, так что едва не насадил на него Фому, словно жука или таракана. Менее опытный воин, наверное, обрадовался бы, оказавшись с одним врагом вместо трех, однако ватажник, наоборот, собрался и действовал с той непостижимой четкой грацией, что приобретается лишь годами кровавых сражений.
Ударил – и тут же отскочил, приготовился отразить выпад врага… А тот не сделал выпад! Видать, тоже опытный. Выжидает.
– Красота! – картинно опираясь на мачту, прокомментировал действия ушкуйника высокий человек с рыжеватой бородкой.
С непокрытой головой, окруженный вооруженными мечами соратниками в серых, тускло блестящих кирасах, он держал в руках небольшой арбалет, уже снаряженный, но стрелять почему-то не торопился – просто смотрел, и золотая серьга в левом ухе его то и дело вспыхивала в лучах пробивавшегося из-за низких утренних облаков солнца.
– Нам убить его, мастер? – обернулся один из воинов.
Рыжебородый раздраженно повел плечом:
– Нет! Пусть закончат. Все-таки интересно – кто победит? Ставлю пять гульденов на русского.
В этот момент Фома наконец достал своего противника, ухватив его левой рукой за копье, правой же нанес сокрушительный удар. Сабля ушкуйника окрасилась кровью, а поверженный враг, бессильно выпустив копье, кувырком полетел в море.
– Вот теперь – пора!
Подняв арбалет, рыжебородый пустил стрелу, и она угодила Фоме между лопаток.
И что с того, что кольчуга? Какая ж кольчуга удержит арбалетный болт? Да на таком расстоянии – и не всякие латы даже.
– Жаль. – Подойдя ближе, немец с золотой серьгой поставил ногу на грудь только что убитого им ватажника. – Хороший ты был воин, русский… в иных обстоятельствах я б с удовольствием взял тебя к себе… но, увы, не сейчас. Приказы не обсуждают.
– Господин! – Кто-то из воинов подошел сзади.
Рыжебородый резко обернулся, лицо его, до этого вполне приятное и вовсе не злое, вдруг сделалось жестким, тонкие губы скривились:
– Что такое, Гельмут? Вы до сих пор не захватили корабль?
– Захватили, герр Вандер…
– Не называй меня по имени!!! – злобно ощерился предводитель пиратов. – Забыл уговор?
Воин с явным страхом попятился:
– Помню, мой господин… А корабль уже наш – я об этом и хотел сказать.
– Ну, конечно, наш. – Рыжебородый расхохотался. – Кто б сомневался? Что купец, предлагал денег на выкуп?
– Первым делом и предложил, господин.
– А вы?
– Сразу его и убили. Как вы приказали, герр…
– Хорошо! – Глянув на поднявшееся солнце, предводитель пиратов потер руки. – Теперь добейте чужих раненых. И убираемся отсюда к черту!
– А судно? – осмелился спросить воин. – Просто хочу уточнить, кого вы оставите на корабле – новым экипажем?
Вновь раздался хохот:
– Только мертвых, мой доблестный Гельмут! Да-да, ты не ослышался – мертвецов. А корабль мы сожжем… чтобы они сразу попали на небо… Или – в ад, – подумав, добавил рыжебородый.
Рыжий зуек Тимоша не утонул, выплыл, смог добраться до берега… где ожидала засада! С полдюжины лучников в коротких немецких куртках с откинутыми зелеными капюшонами высматривали людей, покидавших обреченное судно и пытавшихся спастись вплавь. Стрелы разили метко! И луки были, на взгляд зуйка, весьма странные – слишком уж большие, в человеческий рост, Тимоша раньше никогда подобных не видел. Странные люди. И странные – бело-зеленые – куртки. И странная речь – не немецкая, рыжий смог расслышать несколько фраз, совершенно непонятных – говорили, словно сопли жевали.
Юнге удалось выбраться на берег за кустами, когда стрелки отвлеклись на плывущих со «Святителя Петра» людей. Там, в кустах, мальчишка и затаился, моля про себя всех святых. И видел, как лучники, добив последних пловцов, с хохотом уселись в большую лодку и погребли к ганзейским судам.
Вражеские корабли отошли, вздернув на мачты разноцветные паруса, а новгородскую ладью окутало яростное оранжевое пламя. Запылал такелаж, вспыхнули мачты, кто-то – иль показалось? – все ж оставался в живых, добрался до борта, прыгнул…
Тимоша протер глаза – нет, не показалось. Прыгнул! Ну, хоть еще кто-то.
– Плыви, плыви, друг! Плыви!
Скинув намокшую рубаху – сапоги и кафтан утонули раньше, – зуек храбро бросился в воду.
– Держись, держись, паря!
– Тимошка… Зуек…
– Давай – за меня! Не бойся, не утонем – я хорошо плаваю.
Просторная гавань славного ганзейского города Любека была полна судов. Одномачтовые пузатые когги с зубчатыми надстройками на корме и носу, длинные узкие шебеки с косыми латинскими парусами, рыбацкие шнявы, быстрые трехмачтовые хульки, основательные каракки с крутыми бортами, новгородские палубные ладьи – двух, трех– и даже четырехмачтовые – каких только здесь не было судов!
Они все были хорошо видны с террасы портовой таверны под названием «У дуба». Когда-то здесь, рядом, и в самом деле рос дуб, ныне давно спиленный – иначе как было замостить набережную? Замостили, решением бургомистра и городского совета, пять десятков лет назад – Любек тогда выкупил у императора права вольного имперского города, вот и расстарались на радостях. И собор тогда достроили, и отремонтировали ратушу, да много чего сделали.
Сложенные из серых камней стены таверны были увиты зеленым плющом. Весной и летом на улицу вытаскивали столы и скамейки – три длинных стола и четыре маленьких, привилегия, строго контролировавшаяся ратманами. Не дай бог больше столов поставишь – не обрадуешься, городские законы хоть и не очень строги, да зато обязательны к исполнению всеми, будь ты хоть сам бургомистр, или богатый купец – нобиль, или вечный подмастерье из тех, что всегда в нищете и грязи. Законы для всех писаны!
– Может, по кружечке? – Проходивший мимо таверны молодой парень с простоватым крестьянским лицом и увесистыми кулаками облизнулся и грустно вздохнул: – Эх, день-то какой. Солнышко!
Его спутник – человек куда более опытный, лет хорошо за тридцать – поправил черный бархатный берет, самый простой, безо всяких украшений, однако вполне добротный, хоть малость уже и поношенный:
– Пива, говоришь?
Парень улыбнулся, тряхнув копной светлых волос:
– А что, дядюшка Гюнтер? Праздник ведь сегодня, день святой Урсулы – забыл?
– Не столь уж она и почитаемая святая, – пробурчал напарник, резко остановился у распахнутой двери и потянул носом. – А пиво-то, Михаэль, свежее!
– Так я же и говорю! Как раз и наварили – к празднику.
Дядюшка Гюнтер почесал в затылке, подумал… и азартно сверкнул маленькими глубоко запрятанными глазками:
– А ладно, чего уж! И в самом деле – что, в праздник без пива? Смотри, главное – русского не упустить.
– Не упустим, дядюшка Гюнтер! – Обрадованно сев за столик, Михаэль рукой подозвал слугу: – По паре кружечек нам… для начала… пока.
– Хватит и пары! – Гюнтер резко пристукнул ладонью по столу. – Упустим – не носить нам с тобой головы. Как перед ратманом оправдаемся?
– Да не упустим, говорю ж. Сам же знаешь: русский в эту пору всегда в гавань приходит. Как раз мимо таверны и пройдет.
– Да знаю… А вдруг в этот раз не пойдет? Всякое бывает. Я на этой службе пятнадцать лет уже, а ты, Михаэль, всего-то три года. Вот сейчас по две кружечки выпьем да на постоялый двор пойдем, к русскому.
– Что, прямо к нему?!
– Ну ты и дурень! Конечно же, так, издалека, посмотрим. Ну, как всегда.
Сдвинув на затылок круглую кожаную шапку, Михаэль сдул с кружки пену и, с наслаждением прикрыв глаза, сделал длинный глоток:
– Ох и пиво же тут нынче! Нектар.
– Бросай кружку – идем! – неожиданно встрепенувшись, словно старый сторожевой пес, дядюшка Гюнтер вскочил на ноги. – Вон он!
– Угу, сейчас… Расплачусь только.
Давясь, Михаэль в два глотка допил пиво, кинул подбежавшему слуге деньги и бросился догонять напарника, шедшего за высоким парнем с длинными темно-русыми волосами. Русский! Он!