Страница 33 из 80
А вот дальнейшее вспомнилось совершенно ясно и четко.
— Я не хочу на фронт! — бушевал Смолински. — Я хочу назад, в Оре! Я не хочу умирать! Я хочу кататься на лыжах и сидеть вечерами в баре. С девушками.
Фон Гетцу вдруг стало смешно до истерики. Интересно, чего уж такого страшного навидался сопливый обер-лейтенант на Восточном фронте, чего не видел сам Конрад? Пусть фон Гетц был на Восточном фронте только пять месяцев, но он сражался над Смоленском и над Москвой и видел, как советские летчики без раздумий шли на таран. Самые беспощадные, самые горячие и жестокие воздушные схватки шли на направлении главного удара тогда, когда Москва казалась такой близкой и достижимой. Где этот обер-лейтенант мог увидеть такие бои? Зимой почти не летали по погодным условиям. До середины весны — наверняка тоже не летали. Полевые аэродромы развезло весенней распутицей, и с них невозможно было взлететь. Самолеты вязли в грязи по фюзеляж. Следовательно, этот Смолински летал-то всего месяц. И где? Над Харьковом, когда у люфтваффе было полное господство в воздухе. Он с русскими, может, всего пару раз и встречался в воздухе, а ревет и стонет, как перепуганная роженица. А если ему рассказать, как они осенью совершали по шесть вылетов в день?
— Не хочу на фронт! — не унимался Смолински. — Я не хочу умирать! Я боюсь умирать! Мне всего двадцать девять. Мне рано еще умирать. Я боюсь русских.
И тут пьяный Валленштейн решил дальнейшую судьбу Смолински и фон Гетца.
— А вы не возвращайтесь, — вдруг решительно заявил он.
— Куда? — выпучил глаза обер-лейтенант.
— А вы не возвращайтесь в свою часть на Восточном фронте, и вам не придется умирать.
Смолински отрицательно замотал головой:
— Это невозможно. Меня расстреляют как дезертира.
— Не расстреляют, — спокойно и рассудительно возразил Валленштейн.
— Как это? — не понял Смолински.
Тиму, фон Гетц и обер-лейтенант разом повернулись к Валленштейну, ожидая пояснений.
— Не расстреляют, — продолжил Валленштейн. — Обер-лейтенант Смолински снова поедет воевать на Восточный фронт, но это будете не вы.
— Как не я?! — удивился Смолински.
— Вместо вас поедет вот он, — Валленштейн хотел ткнуть пальцем в сторону фон Гетца, но нетвердая рука дрогнула и указала на Тиму.
— Я? — изумился тот.
— Тиму?! — в один голос хором переспросили фон Гетц и Смолински.
— Он, — уточнил Валленштейн. — Мой друг Конрад.
Все посмотрели на фон Гетца, который стоял сейчас в полной растерянности. Валленштейн даже в сильно нетрезвом состоянии соображал быстро, и уследить за полетом его мысли было непросто.
— Объясните, — потребовал Смолински.
— Пожалуйста, — легко согласился Валленштейн. — Вы же не хотите возвращаться на фронт?
— Не хочу, — подтвердил обер-лейтенант.
— Потому что вас там могут убить?
— Меня там непременно убьют. Я и сон такой видел.
— Вот видите. Все одно к одному. Тогда, пожалуй, вам незачем туда возвращаться.
— Но меня же расстреляют! — воскликнул Смолински. — Меня поймают и будут судить как дезертира!
— Кто это вас станет ловить, если обер-лейтенант Смолински вернется в свою часть и будет вылетать на боевые задания или куда вы там еще летаете?
— Но я не могу разорваться и быть одновременно и там и тут!
— Это и не потребуется. Вы поменяетесь документами с Конрадом, и он полетит вместо вас.
— А я?
— А вы вернетесь к дедушке в Оре и продолжите ваши катания на лыжах.
— Это невозможно!
— Это решительно невозможно! — поддержал летчика фон Гетц.
— Почему? — не понял Валленштейн.
— Он не умеет летать, — брякнул первое, что пришло в голову, обер-лейтенант.
— Конрад? — переспросил Валленштейн. — Ничего, научится. Кроме того, он уже умеет самостоятельно взлетать и сажать самолет, а это уже немало. Конрад, вы ведь умеете взлетать?
— Ну, в общем, немного умею, — подтвердил фон Гетц.
— И посадить самолет вы тоже, полагаю, будете в состоянии?
— И посадить — тоже, — кивнул Конрад.
— Так чего вам еще надо? — Валленштейн повернулся к Смолински. — Он с вашими документами прибудет в часть, сядет на самолет и будет летать вместо вас.
— Но ведь это же истребитель! Это не какой-то там одномоторный спортивный самолетик, на которых летают для развлечения любители. Это же «мессершмитт»! Вы знаете, что такое «мессершмитт»? — Смолински разошелся не на шутку и теперь орал на Валленштейна, не замечая собственного крика.
— Конечно, — утвердительно ответил Валленштейн. — Это такой самолет. С двумя крыльями и одним пропеллером.
— Самолет! — задохнулся от возмущения обер-лейтенант и передразнил: — «Такой самолет!» «Мессершмитт» — это скорость пятьсот километров в час. Это скорострельная пушка и два пулемета. Это мощь. Это напор. Это маневр. Это — сила! Вот что такое «мессершмитт».
— Ничего, — махнул рукой Валленштейн. — Он освоится.
— Послушайте, Рауль, — вступил в разговор фон Гетц.
— И слушать ничего не желаю, — с пьяным упрямством покачал головой Валленштейн. — Завтра же вы летите на Восточный фронт вместо обер-лейтенанта Смолински.
— Но это же невозможно! — стал доказывать фон Гетц. — Меня разоблачат в первой же комендатуре! Мы с обер-лейтенантом совершенно не похожи!
— Мы не похожи, — подтвердил Смолински.
— Они нисколько не похожи, — подал голос Тиму.
Валленштейн глубоко вздохнул. Ему уже надоело растолковывать элементарные вещи людям, которые не хотят его понимать.
— Вы, Тиму, вообще молчите, — Валленштейн положил руку Коле на плечо. — Вас это дело не касается. В конце концов, не вам же лететь на Восточный фронт? И даже не по вашим документам. А вам двоим я скажу вот что…
Валленштейн перевел дух, перехватил у Конрада бутылку с вином и отпил из горлышка. Все молча смотрели на него, дожидаясь, пока Валленштейн соберется с мыслями.
— Вы не похожи, — продолжил он. — Конрад, у вас есть сигареты?
— Я не курю, — ответил фон Гетц.
— Я тоже. Но сегодня такой дивный, такой удивительный вечер! Я никогда в жизни так не напивался. Вы славные собутыльники. Мой бог! Как же хорошо!..
— Пожалуйста, возьмите мои, только продолжайте ради бога! — Смолински протянул Валленштейну пачку сигарет.
— Вы не похожи на лицо, — Валленштейн взял сигарету и неумело прикурил. — Но по фигуре вы почти одинаковы. Вот поменяйтесь. Конрад, примерьте на себя мундир обер-лейтенанта.
Смолински стянул с себя китель и протянул его фон Гетцу. Фон Гетц без восторга надел китель со знаками различия На три ступеньки ниже, чем его собственное звание.
— Смолински, дайте ваше удостоверение. Вот видите, тут летчик в форме, — он ткнул пальцем на фотокарточку в удостоверении и перевел палец на фон Гетца. — И тут летчик в форме.
Смолински и Коля из-за спины Валленштейн посмотрели на фотокарточку и перевели взгляд на фон Гетца, сравнивая его с оригиналом.
— Действительно, — согласился Смолински. — Сходства как будто прибавилось.
— Вот видите! — радостно воскликнул Валленштейн. — Прибавилось. Сейчас еще добавим сходства. Сколько лет этой фотографии?
— Два года, — ответил Смолински.
— Вам сейчас двадцать девять. Следовательно, когда вы фотографировались, вам было двадцать семь. Так? — подсчитал Валленштейн.
— Так, — согласно кивнул Смолински.
— А вам, Конрад, если не ошибаюсь, сейчас тридцать два?
— Тридцать три, — уточнил фон Гетц.
— Прекрасный возраст! — умилился Валленштейн. — Возраст Христа. Но согласитесь, господа, между двадцатисемилетним молодым человеком и тридцатитрехлетним мужчиной некоторая разница существовать все-таки должна? Шесть лег — большой срок.
Все согласились с Валленштейном, потому что это было очевидно и спорить тут было не о чем.
— Если бы вы, Конрад, были на шесть лет моложе, то разница между вами и фотографией на удостоверении была бы еще меньше. Смотрите сами. У вас светлые волосы — и у Смолински тоже светлые волосы. У вас у обоих продолговатое лицо и прямые брови. У вас одинаково тонкие носы и поджатые губы. Вы не похожи внешне, но вы похожи по приметам! Если бы кому-нибудь вздумалось сделать ваши словесные портреты, то он описал бы одного и того же человека! А если сказать, что это фото — ваше, дорогой Конрад, только сделано давно, еще до войны, то у любого отпадут всякие сомнения. Вы со мной согласны, Тиму? Ну, скажите ваше мнение. Вы же человек не заинтересованный.