Страница 63 из 71
Жаждущий упал в снег.
Он рыдал, вспоминал ту, которая, сползая в окровавленную воду, тонкими бескровными губами шептала:
— За что, Пашенька?
Что ему были все девушки мира и их любовь, когда она — та самая — осталась там, в бетоне фундамента, разрезанная на куски и принесенная в подарок его друзьям — мухам.
Но друзья ли они ему?
Эти жужжащие твари! Отвратительные пожиратели падали! Они, как и Искусство, насмехались над ним! Они манили, обещали счастье и наслаждение — и не дали обещанного. Малахитовая ящерка Хозяйки Медной горы казалась ангелом в сравнении с ними. Лжецы, заставлявшие его втыкать смертоносный металл в плоть других людей.
Это больно — быть мертвым.
Жаждущий плакал. Он лежал ничком в снегу возле склепа Викториана и рыдал, загребая руками полные горсти снега, взметал их над головой. Облако потревоженной снежной пыли парило над ним. Кем он был в этот миг? Кающимся грешником? Быть может. И в его раскаяньи была искренность — хотя оно и опоздало; кровь людей богомерзкой татуировкой навсегда застыла у него на руках.
Что видел он в тот миг?
Ему казалось, что руки его выпачканы в крови, что кровь с его рук капает на белоснежный, невинный снег. И еще! Он видел свои жертвы; видел Вику. Давным-давно забыл он ее имя, а теперь, когда ее призрак прошел среди берез кладбища и тронул за ледяную (не от холода, а от отвращения к себе) руку, Павел вспомнил ее имя.
«Что ты тут делаешь, Вика?»
«Жду, когда ты пойдешь вслед за нами, нашей тропой — путем отчаянья».
И тогда он понял, каково это — получить кусок железа под ребра от любимого или любимой. А ведь еще несколько часов назад ему было все равно. Купаясь в белом невинном снегу, он на какое-то мгновение почувствовал себя Викой, понял, каково ползать в крови перед тем, к кому ты пришла обнаженной, даря свою девственность, свою душу. Это горько — умереть с перерезанным горлом, осознавая грубое превосходство мужской силы.
Но еще больнее убийце почувствовать это страдание на своей шкуре. Когда-то бытовало поверье, что в тот вечер, когда выпадает первый снег, сам Христос проходит по нему, пробуя невинность своих даров. Но может, перед Жаждущим в то утро и впрямь прошел он… коснувшись животворящими пальцами разгоряченного лба грешника, проскользнул мимо человека, который ради него отказался от даров древних богов — Богов Искусства. Отверг то, что могло принести ему и высшее блаженство, и умиротворение.
А потом, поздно вечером, когда Жаждущий уже ушел — даже не попрощавшись и не поблагодарив нас, — мы сидели в подземелье у Викториана, отдыхали и беседовали.
— Значит, ты считаешь, что Искусство окончательно оставило его душу? — спросила Валентина.
— Да, — ответил ей я. — Судя по реакции Павла, да. Но кто может сказать, какие тараканы прячутся в голове у человека?
— Ты называешь Искусство тараканами? — чуть обиженно спросил Виктор.
— Не хочу давать определения.
— Нет, подожди… — Викториан всем телом повернулся ко мне. Порой он бывал надоедливо дотошен, особенно если считал, что его собеседник совершенно не прав. — Значит, ты считаешь, что если человек не обладает частицей Искусства, он не должен убивать?
— Почему…
Но Виктор не дал мне договорить.
— Если идти следом за твоими рассуждениями, то получается, что лагеря для убийц — не больше и не меньше чем заповедники Искусства.
— Я такого не говорил.
— Павел стал нормальным человеком, с точки зрения нормальных людей, но мы — люди Искусства, даже если не Посвященные. И Павел теперь, с нашей точки зрения, стал одним из быдла…
— Значит, ты считаешь обычных людей быдлом!? — взорвался я.
Именно это была та единственная черта характера в Викториане, которую я терпеть не мог. Смотреть на простых людей сверху вниз. Не общаться, а снисходить до общения. Он и убивал-то, передавая свои жертвы в руки Мяснику, как опытный ветеринар вкалывает яд обреченным животным.
— Нет, ты меня не понимаешь. Ты же не простой человек, не один из этих работяг, которые только и думают, как влить в себя литр водки и взгромоздиться на бабу?
— Кстати, ложиться под мужика хотя бы один раз в сутки — очень приятная перспектива, — заметила Валентина. — Но вы пока спорьте, а я кофе сварю… Там у нас в холодильнике что-то осталось?
Вот такая она и была — Валентина. Она готова в любой момент убить вас или лечь с вами в постель (смотря по обстоятельствам), — но когда дело касалось принципиальных споров, Валентина уходила в сторону. Ей это было неинтересно, как неинтересны бывают политзанятия в школе КГБ.
Пока она готовила кофе, мы с Виктором спорили. Спорили до пены на губах, до хрипоты. Индивидуалист, как и все колдуны (иначе бы он и не стал колдуном), Викториан не мыслил себя одним из винтиков однородной человеческой массы. Честно говоря, наблюдая со стороны его противоречивую натуру (ведь он же общался с нами, не принадлежащими к кругу Посвященных), я забавлялся, специально подкалывая, заводя Викториана и потешаясь над его бурными эмоциями.
Чем же кончились наши споры?
Мы сидели за столом, пили кофе, потом кофе и коньяк…
А Жаждущий? Если бы тогда, распивая кофе, мы знали, что происходит с ним…
Цветы на окне — мохнатые стебли; красно-коричневый глиняный горшок; маленькие красные цветочки, которые каким-то чудом расцвели в начале декабря…
Придя с работы, Светлана нашла Павла сидящим у окна. Он сидел, пустым взглядом уставившись в круговерть снежинок за стеклом. Он был несчастным и сам на себя не похожим. Что-то ушло из него. Та загадочность, самоуверенность, мужественность, которая привлекала в нем Светлану, исчезла. Теперь он стал простым врачом — неудачником, чья жизнь сложилась в череду серых, будничных дней.
Светлана была поражена. Как такое могло случиться? Или что-то произошло с ней самой, и теперь все вещи видятся ей в ином свете?
Павел сидел, тупо глядя в окно, загипнотизированный круговертью поднимающейся метели. О чем он думал? О своей вине? Скорее всего, нет. Он впал в ступор.
— Павел, — Светлана нежно положила руку ему на плечо. — Пашенька, что с тобой?
Он дернулся, словно в него ударила молния, но ничего не ответил.
— Да что с тобой, в конце концов?!
— Отстань! — его голос был неприятен, груб.
Но тело еще помнило его ласки, трепетное прикосновение его губ. В ушах ее эхом еще звучали слова любви.
— За что, Пашенька?
И на мгновение ему показалось, что перед ним не Светлана, а та противная рыжая вобла, которую он лишил девственности и убил в десятом классе. Он почувствовал, как тошнота воспоминаний подкатывает к горлу. Никогда он не забудет ее широко открытых от удивления глаз. Окровавленного лица…
Тогда Светлана сняла со стены гитару. Осторожно коснувшись пальцами жестких струн, она стала наигрывать мелодию, столь же грустную, как мысли Жаждущего.
Я не знаю, что именно произошло в тот вечер между Павлом и Светланой. Она никогда мне об этом не рассказывала, и я не хочу фантазировать, воссоздавать сцену за сценой гибель их любви. Что он мог сказать ей? Что он — убийца? Назвать себя наркоманом? Не знаю. Но до трагической развязки случилось еще одно происшествие.
Павел навестил Валентину.
Он пришел не в склеп к Викториану, а домой к Валентине. Пришел с букетом цветов, коробкой дорогого торта и бутылкой пятизвездочного коньяка. Это случилось через неделю после ритуала экзорцизма, на следующее утро после того, как он выгнал из своей квартиры Светлану — о чем тогда мы и не подозревали.
Была суббота.
Утро.
Он долго звонил, переминался с ноги на ногу.
Когда Валентина открыла ему, он протянул ей цветы.
— Здравствуй.
— Привет… — неуверенно протянула она, принимая букет.
— Я пришел… — Павел на какое-то мгновение замялся. — Я пришел поблагодарить тебя.
Валентина не предложила ему пройти, она лишь шагнула назад, и он вошел, ввалился в прихожую. Как он изменился. Из нас троих Валентина видела его последней. Она сказала, что больше всего тем утром ее поразили глаза Жаждущего. Они стали пустыми. В них исчез блеск.