Страница 6 из 6
3. БОГИ.
— Ну как? — Мишель щедро и небрежно плеснул рубиновую жидкость в роскошный инкрустированный золотом бокал. Несколько капель упало на золотистый шёлк скатерти, расстеленной прямо на песке.
— Вкусно, — Петер покатал во рту глоток терпкого вина, распознавая и отделяя друг от друга ароматы, смешанные в изумительный коктейль.
— Настоящее, — сказал Мишель. Поднял бокал, прищурился, разглядывая на свет.
— Виноград должен быть настоящим, а не из пробирки или оранжереи. Впитать солнце, ветер, воздух, радоваться теплу, учиться стойко переносить холод. Тогда получается хорошее вино. А не эта… синтетика…
— Я раньше и не пробовал такого…
— Теперь напробовался? — Мишель усмехнулся, Петеру почему-то стало неловко под его взглядом. — Дорого. Недоступно простым смертным. Только богам — теперь… Виноградников-то осталось раз-два — и обчёлся. И содержание в копеечку влетает. Экосистема-то вся поломана. У меня есть несколько проектов, чтобы попытаться восстановить, хотя бы частично… хотя бы начиная с виноградников на юге Франции…
— Знаю, — усмехнулся Петер. — Я видел, чем ты занимался на оборудовании вверенной мне лаборатории за эти два года… А твой отец — он, что, не знает, что ты учился в университете?
— Ещё чего! Не учился, друг Петер, а пил, буянил и гулял с хорошенькими студентками.
— А на самом деле — в библиотеку — и работать, работать, работать?
— Мимикрия! — Мишель важно поднял тонкий палец, обвитый перстнями. Друзья рассмеялись.
— Мишка, а ты когда понял, чем я занимаюсь на самом деле?
— Когда ты попросил информацию о Япетонском… Нет, не так… Когда ты меня спросил потом, правда ли, что Япетонского пытались убить после его выступления, но не смогли? И только через несколько лет сумели подобраться к нему и застрелить — по старинке, как в древних мафиозных фильмах. Тогда я понял, что тебя на самом деле интересовало, правда ли, что Япетонский смог сломать свой чип.
— Плохой из меня боец Сопротивления…
— Да ладно тебе, Петька. Кроме меня, ведь никто не догадался. Ведь ты и был в этом Сопротивлении всего полгода. Кстати, мы вполне имели шансы встретиться. Я там варился лет пять.
— Ты?! А Владлен Викторович… твой папа… он что, не знал?
— Мимикрия! А если серьёзно, друг Петер, когда с детства изображаешь клинического идиотика, озабоченного шмотками и модой, на тебя просто особо не обращают внимания. Ну, ладно. Прощальный ужин объявляю закрытым. — Мишель размахнулся и выплеснул остатки вина на мокрый песок. Следующая волна с недовольным шипением слизала тёмное пятно.
— Слушай, ты так говоришь… Может, отложим? Или вообще…
— Что — вообще, Петька? Знаешь, почему и когда я ушёл из Сопротивления? Когда узнал их программу. Демократии и гласности — вот чего они хотели. Просто сказать всем, что время жизни определено и контролируется. Знаешь, чем бы это закончилось? Очередной сменой власти. А новая власть устроила бы торги, лотереи и системы поощрений из дополнительных лет жизни. Эта система ценностей была бы куда как сильнее, чем денежная. Академиков бы премировали пятью годами дополнительной жизни, у преступников отнимали бы эти годы. Дни, часы, минуты и годы можно было бы продать или купить. При известной ловкости система, выстроенная на таких отношениях, практически всесильна и незыблема. Представляешь, какой кошмар?
— Как-то не думал… А разве не этого хотел Япетонский?
— Поправка. Япетонский хотел свободы. Чувствуешь разницу? Не демократии и гласности — а свободы. А ты чего хочешь? Ты ведь теперь тоже наш, Петька. Бог. Тебе — чего надо?
Петер вздохнул.
— Знаешь, Мишка, сначала, когда я попал сюда, я… ну… думал иногда: а может, ну его всё? Чего мне в самом деле ещё? Буду себя хорошо вести — буду жить долго и счастливо, Владлен Викторович, глядишь, ещё и преемником сделает… А потом представил, как я сам в руке миллионы жизней держу и определяю, кому и сколько жить… Это ведь ещё и понравиться может, со временем… Бр-р…
— Это потому, что ты, как и я, не хочешь быть богом, а хочешь остаться человеком. На двух ногах, как сказал бы Япетонский. Свободным человеком. Потому что бог — это раб. Он стоит не на своих ногах. В стремлении забраться выше других по склонённым головам своих рабов он оказался зависим от этих склонённых голов. Если они поднимутся — он упадёт. Он раб. Раб своего величия и тех, кого он сделал рабами. Запиши это потом, Петька, ладно? Для истории. Хорошая ведь мысль — не хуже, чем у Япетонского про две ноги, а?
— Слушай, а может, всё-таки в другой раз?.. Да и вообще-то изобретатель должен испытывать своё изобретение на себе…
— Мы уже это обсуждали. Только на друзьях-добровольцах, чтобы самому суметь оценить результат и в случае неудачи изобрести что-нибудь новенькое. Ну, давай уже. А то я это сделаю сам и могу что-нибудь напутать.
Петер вздохнул и распаковал вторую наглухо закрытую корзинку для пикника, размотал провода, закрепил присоски на висках Мишеля.
— Потом я сделаю портативную модель. И дистанционную…
— Ага, ага… я хоть почувствую чего, когда эта штука сломает мой чип?
— Не знаю, Мишка. Я же говорил — не знаю. Если она вообще сработает…
— Ну да… ты говорил, вероятность летального исхода — пять процентов, вероятность мозговых нарушений… Надеюсь, ты это всё точно посчитал? Ладно, ладно… Знаешь, что хорошо? Если я стану идиотом — этого никто не заметит, кроме тебя. Ну, включай уже, что ли! Поехали, как сказал первый человек, ломая предел, положенный богами, не давшими ему крыльев… Поехали!!!