Страница 36 из 59
На середине этого рассказа с метелкой в руке появилась Стася, положила локоть на край веранды и заслушалась...
Она первая и нарушила молчание, воцарившееся после рассказа Зары.
— Красота без правды не ходит, — вздохнув, сказала художница.
Чон не понял ее слов, а Зара уловила подтекст.
— И это справедливо, — молвила она. — И «в тени смертной сидящим» нельзя забывать об этом, иначе с ними может произойти то, что произошло с душой этой бедной матери святого. Никого нельзя сбросить вниз, кто цепляется за луч света, никого.
Чон не знал, чего ему больше всего сейчас хочется: то ли чтоб земля разверзлась под его ногами, то ли схватить за руку Стасю и бежать, бежать с нею отсюда, пока за них не уцепились грешные души того написанного на куске холста ада, который стоит наверху, как образ Страшного Суда, в мастерской.
Глава 27
СНЕГУРОЧКА И КУПАВА
Со странным чувством смотрела Стася на стремительно облетавшие в эту осень деревья: дух жизни улетучивался из них, лето было жаркое, листва пожухла прежде времени, краски октября гасли одна за другой, как лампы в кинотеатре перед началом сеанса.
Когда эти листья только народились на ветках, она вышла замуж; во время их с Чоном медового месяца они достигли своей зрелости и полноты красок, затем, когда вернулись домой, а Павел отбыл в Германию, листва стала желтеть, точно ей не хватало кислорода, как ей — Чона... Но Стася добирала кислород из красок, создавая свое «Годовое колесо».
Но вот колесо сделало полный оборот!
Прежние созвездия выкатили на небо, возле старой скворешни поселилась та же знакомая сиреневая звезда.
Стрелки хризантем застыли на том самом месте, когда Павел впервые пришел в этот дом.
С той поры произошло столько перемен, страшных и прекрасных, грозных и счастливых, что не стоило удивляться измене листьев, бросивших свою осень прежде времени раздетой... Но голые ветви золотило солнце, среди высокого золотого плетения веток краснели поздние яблоки.
Стася сгребала листву метлой, а потом подолгу ворошила в ней руками, ворожила, прощалась со свидетелями чуда, которых уносил сизый дым. Легче бы, наверное, ей было сжигать любовные письма. И в самом деле: на каждом листочке березы, акации, вишни, осины, боярышника было что-то написано, какое-то сообщение значилось в листве, возможно, повествование это было прочитано стрекозами и птицами и по слову унесено в южные края, теперь страницы были пусты, буквы улетели в небо. Но дым, поднимавшийся к облакам, писал и писал одно и то же слово: утрата.
Утрата!
Стася слышала это слово в шорохе листьев и в блаженной тиши собственного сердца, оно вдруг обдавало сердце сквозняком.
Такое чувство было у нее в детстве во время бессонницы: ей казалось, дверь чулана открыта и из нее валят сны мимо ее комнаты. Стася на цыпочках добегала до кладовки: там висел замок.
...Павел любил ее, и она это знала.
Больше того, он восхищался ею, уважал ее...
Больше это любви или меньше?..
От натурщицы Марии, женщины опытной, она слышала, что, если теперешний мужчина преклоняется перед нравственными достоинствами женщины или ее талантом, это значит, что он ее очень скоро бросит.
Но какие у нее достоинства — разве что умение малевать, которым от души восхищался Чон. Лучше бы поменьше восхищался. Мария еще говаривала: лучше поменьше восторга да уважения, а побольше физиологии.
О господи, она чувствовала, что не нравится ему!..
Что в этом темном лесу, где царствует плоть, ей страшно. Карта этого леса известна любой, самой глупенькой женщине, она в нем ориентируется как в собственной косметичке, а для Стаси — это не лес, а океан леса, космос леса, вселенная леса!
...Она сознавала, что любит Павла не так, как бы хотелось ему.
Она слышала легкий, как падение листа в отдаленном углу сада, вздох разочарования, слетавший с его губ после их близости.
Что она делала не так?
Она ведь так любила его, так дышала им! Она вся была рекой нежности, но, может, он привык к водопаду? Может, ему нужно видеть дно, помутившееся от бури, идти ко дну и выныривать на поверхность тогда, когда уже в легких почти не осталось кислорода?
Может, ему действует на нервы пение скрипки, истончающееся нежностью на кончике смычка, может, ему нужна какофония разом взорвавшегося звуками оркестра без дирижера, без публики, без музыки, без звезд, без Бога?..
Что ему от нее нужно — этого она не могла прочитать кончиками пальцев.
Она все думала и гадала, как бы поговорить на эту тему с Зарой.
Во-первых, кроме Заремы, у нее подруги не было.
Во-вторых, Стефан обожал Зару. Стася понимала, что он влюблен именно в ее тело — душу Зары не знал никто, кроме ее танца. Марьяна говорила: Зара — женщина с прошлым. Но раз с прошлым, с ней удобно будет поговорить о том, какой должна быть женщина с мужчиной, какой, если не рекой нежности?..
Стася все ближе и ближе подступалась к Заре, надеясь выведать от нее какие-то особые женские секреты, которые не узнаешь из книг — из тех противных книг, которые были тысячекратно одобрены Минздравом и рекомендованы правительствами всех стран.
Однажды Стефану удалось снять обеих девушек в саду. Стася и Зара стояли как сестры, прислонясь к стволу сливы, в этот момент Стеф окликнул их — и птичка вылетела.
Поразительный получился снимок.
Девушки принадлежали к двум совершенно разным типам, одна была русой, светлой, с мягкими на ощупь волосами; другая смуглая, с густой и жесткой шевелюрой. Но что-то общее сквозило в выражении их лиц — жертвенность и обреченность. Обе получились очень красивыми на снимке. Этой фотографией все любовались, и все хвалили Стефа, пока Родя не сказал:
— По моим наблюдениям, такие разные люди на снимках получаются похожими, если их снимает человек, в которого они влюблены.
— Естественно, они обе любят меня, — рассмеялся Стефан.
— Да, но они обе смотрят как бы сквозь тебя, будто за твоей спиной стоит еще некто... — продолжил Родя, глядя на Зару. Та встретила его взгляд, не изменившись в лице. Он опять подумал, что, наверное, Саша Руденко что-то напутал.
— Почему-то хочется взять и разлучить этих девушек, — вдруг произнес Чон и аккуратно разорвал снимок пополам. — Каждому — своя девушка. Как, Стеф, прикнопим наших девушек к стенке или будем носить их изображение в паспорте?
— Такую фотографию испортил, — пробурчал Стеф. — Они были как Снегурочка и Купава.
— И обе любили этого купчишку... Мизгиря, — вспомнил Родя.
— Ошибаешься, — ровным голосом промолвил Чон, — обе любили сладкопевца Леля.
— Когда вы поженитесь со Стефаном? — спросила как-то Стася Зару.
— Успеем. — Зара слегка улыбнулась. — Стеф все-таки моложе меня. Нет, обоим нам рано...
— А почему ты не переедешь к нам?
— Ты бы этого хотела?
— Да.
Зара внимательно, чуть ли не любовно посмотрела на нее.
— Спасибо. Но твой муж меня не любит.
— Он не всегда бывает справедлив, — смущенная ее словами, сказала Стася.
— Да, конечно. Зато к тебе он справедлив. Он ужасно любит тебя.
— Ты так думаешь? — еле слышно проронила Стася.
— Ты считаешь иначе? — удивилась Зара.
— Знаешь, мне как-то не с кем об этом поговорить... я... он...
— Продолжай, — мягко произнесла Зара.
— Понимаешь, я ночью с ним какая-то не такая. — Стася страшно покраснела, вымолвив это; Зара пристально посмотрела на нее — и быстро отвернулась. Она так и думала. Она все верно рассчитала. — Может, он хочет видеть во мне другую женщину... — продолжала Стася со страхом. — Но это я его люблю, а не другая! И я, которая его люблю, не могу быть другой, — почти с отчаянием закончила она.
— Вы просто еще слишком мало времени пробыли вместе, — произнесла Зара с улыбкой. — Так бывает, пока люди не привыкнут друг к другу.
Стася с надеждой посмотрела на нее: