Отвергнутые Мертвецы

Глаза Кая Зулэйна распахнуты, и Нагасена видит, что они имеют очень насыщенный фиалковый оттенок. Во времена древних цивилизаций считалось, что подобный цвет отмечает тех, кого ждёт великая судьба.

– Твой путь окончен, Кай Зулэйн, – произносит Нагасена, мягким касанием закрывая покойному глаза. Рядом с ним приседает Роксанна Кастана, и охотник прячет своё лицо.

– Мой глаз закрыт, – говорит она, и Нагасена поднимает взгляд.

– Почему? – спрашивает он, и ему не нужно уточнять вопрос.

– Он был моим другом, – сквозь слёзы отвечает Роксанна, но прежде чем она успевает сказать ещё что-нибудь, латники дома Кастана вздёргивают её на ноги.

– Обождите, – говорит охотник, и в его голосе звучит такая властность, что они подчиняются.

– Что же такое ужасное он узнал? – спрашивает Нагасена.

– Я не знаю, – отвечает Роксанна.

– Верю, но тебе будут задавать трудные вопросы, и отнюдь не в дружелюбной атмосфере.

Роксанна пожимает плечами:

– Я не смогу им ничего рассказать. Какими бы знаниями он ни владел, они утеряны навсегда.

– Что он тебе сказал? – спрашивает её Нагасена просительным тоном.

– Он сказал, что иногда единственная победа, которая возможна, – это не дать выиграть твоему противнику.

Нагасена знает это изречение, оно принадлежит древнему гроссмейстеру игры в регицид, и у него обрывается сердце, потому что истина, которую знал Кай Зулэйн, потеряна навсегда.

На этом разговор кончается, поскольку к ним подходит Элиана Кастана, и Роксанне хватает мужества встретить её осуждение с надменным и непокорным выражением на лице.

– Ты – наш ходячий стыд, – заявляет Элиана Кастана. – Патриарх Вердучина весьма разочарован. Ты навлекла на наш дом небывалый позор.

Роксанна ничего не отвечает, и латники Дома Кастана уводят её прочь. Нагасена наблюдает за тем, как её забирают из Храма, со смесью сожаления и грусти. Он знает, что её будущее туманно, но она – одна из Навис Нобилитэ и что бы с ней ни сталось, Империум всегда найдёт ей применение.

Подходит Рогал Дорн с Максимом Головко в кильватере, и Нагасена низко кланяется примарху, осмотрительно убрав руку с рукояти Сёдзики. Лицо лорда Дорна непроницаемо, оно напоминает утёс с грубо вырубленными чертами. Он бесстрастно озирает картину учинённой здесь резни.

– Всё это было впустую, Ясу Нагасена? – спрашивает лорд Дорн, пристально глядя вниз на тело Кая Зулэйна. – Что здесь произошло этой ночью?

Нагасена может ответить ему лишь одно:

– Этой ночью здесь умерла правда.

– Возможно, оно и к лучшему, – отвечает Дорн.

Нагасена качает головой:

– Не могу в это поверить. Разве мы не служим Имперской Истине? Без правды, что мы тогда создаём? Империум должен нести её в своём сердце, или он не стоит того, чтобы его строить.

– Будь осторожен в своих речах, Нагасена, – предупреждает его Дорн с очевидной угрозой.

– Когда-то давно я принёс обет не говорить неправду, и я не буду лгать ни в коем случае, – отвечает Нагасена. – Даже вам, милорд.

Дорн кладёт свою огромную руку в латной перчатке на его плечо, и на какой-то кратчайший миг Нагасену охватывают сомнения: уж не принесут ли и его в жертву на этот алтарь имени подчистки огрехов? Но лорд Дорн и в мыслях не держит его убивать.

– Ты честный человек, Ясу Нагасена. Мне нужны такие люди.

Нагасена склоняет голову и говорит:

– Жду ваших распоряжений.

– Тогда есть ещё одна задача, которую я попрошу тебя выполнить.

– Назовите её, милорд, – говорит Нагасена, понимая, что лорд Дорн оказывает ему честь, преподнося свой приказ как просьбу.

– Генерал Головко сообщает мне, что мы всё ещё недосчитываемся одного из отступников, – отвечает Дорн.

Нагасена тут же понимает, чьё имя ему назовут.

– Лунный Волк, – говорит Головко. – Здесь нет его тела.

– Именно, – подтверждает Дорн. – Я не потерплю, чтобы по Терре свободно разгуливал один из людей Хоруса Луперкаля.

– Я его найду, – говорит Нагасена. – Но это будет моя последняя охота.

Примарх кивает и смотрит вниз на Кая Зулэйна.

– Что же ты узнал? – вслух интересуется Дорн, и Нагасена слышит в его голосе то, чего он никак не мог ожидать от такого исключительного воина, – растерянность.

– Первый принцип обороны, Ясу, состоит в том, что необходимо понимать, от чего ты защищаешься. Боюсь, этот человек мог бы помочь мне разобраться...

– Разобраться в чём? – спрашивает Нагасена, когда молчание примарха затягивается.

– Я не знаю, – отвечает Дорн. – Но этот день что-то отнял у каждого из нас.

Примарх отправляется прочь, а Ясу Нагасена чувствует, как по его спине бегают мурашки, которые не имеют никакого отношения к задувающим с гор ледяным ветрам, чьи вздохи доносятся сквозь  разбитые окна и изрешечённую крышу Храма.

"Чего вы боитесь? – размышляет Нагасена. – Чего вы на самом деле боитесь?"

Серебристый цилиндр гудел, приближаясь к концу инкубационного периода. Из батареи баков с белками разбегалось множество проводов и труб. Каждый из них опутывала система терморегулируемых трубок, побулькиваюших по мере подачи внутрь питательной среды. В лаборатории было холодно, освещение было притушено, как будто проводимую здесь работу по каким-то причинам держали в тайне и не были уверены в её результатах.

Отдельный комплект экранированных и изолированных кабелей связывал серебристый цилиндр и три прозрачных стеклянных сосуда, в каждом из которых содержался маленький, невзрачный на вид комок нежной органической ткани сливового цвета.  Эти необычные органы пронзало множество тонких биопсийных игл и генетических анализаторов. Они пульсировали, как детские сердца, по ходу расшифровки информации, закодированной в каждой их зиготе, и невероятно сложной структуры их аминокислотных цепочек.

Ход процедуры тщательно регулировался контрольной аппаратурой. Это была фантастическая в своей деликатности операция, которая могла пойти не так по миллиону причин. Она включала в себя почти бесконечное количество этапов, и каждый требовалось проделать абсолютно правильно, прежде чем на горизонте могло замаячить что-то похожее на успех.

Напоминающие самоцветы лампочки, расположенные на верхней поверхности цилиндра, наконец ожили, загоревшись зелёным в быстрой последовательности друг за другом. Раздался тихий звон, решётка на боку контейнера испустила охлаждающие газы, произошёл слив питательных растворов.

Раздалось шипение воздуха, и цилиндр плавно открылся. От лоснящегося органа, который находился внутри, поплыл туман испарений сложного химического состава. Его поверхность, имеющую глянцевито-красный и фиолетовый окрас, пронизывала сеть из мириадов сосудов, по которым текла перенасыщенная кислородом кровь. Только что выращенный и просто-таки вибрирующий от скрытых в нём возможностей, он был настолько близок к совершенству, как это только можно было себе вообразить.

Не считая этого помещения, на Терре имелась всего одна лаборатория, которая смогла бы установить природу этого органа, – та, которая находилась глубоко под кожей этой планеты и защищалась, как никакое другое место этой планеты. Ни одному генетику из числа смертных не удалось бы разобраться в хитросплетениях этого чуда биологии, и лишь один человек за пределами этой комнаты смог бы воспроизвести процесс его создания.

– Сработало? – спросил Гхота.

– Да, сын мой, – торжествующе выдохнул Бабу Дхакал. – Сработало.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Выдержка из "основополагающего конспекта"

 (The Horus Heresy: Collected Visions)

Император вошёл на командную палубу "Духа Мщения" и увидел Хоруса. Воитель возвышался над трупом изувеченного ангела. Обзорный иллюминатор за его спиной заполняла истязаемая планета. Она казалась безделушкой, которую Хорус мог сграбастать одной когтистой рукой. Повсюду лежали трупы жестоко убитых кустодиев.