Страница 27 из 47
А Иван Никитич продолжал так же размеренно, заученными аршинными шагами ходить перед дверями теплушки. Его тоже одолевали невеселые мысли. Только были они совсем иными, чем у солдата. Дома у Ивана Никитича не было. Жениться не успел, отец с матерью померли, землю братья поделили. Был дом — и нет его. Отрезанный ломоть. Прилепился унтер сердцем к армии, к воинскому порядку, от которого в первый год солдатчины выл по ночам в подушку, и стали мерещиться ему в мечтах фельдфебельские погоны и, кто знает, может, и серебряный жгут подпрапорщика. Унтер собирал ценности на черный день, не брезговал ни бумажками, ни золотом. Так, чтобы, если, не дай бог, придется в чистую уходить, не кланяться братам в пояс, а завести свое крепкое хозяйство на свои кровные деньги. Смутное время пошло, рушится в армии дисциплина, уходит порядок… И потому, что у верного человека в городе хранится сверточек с золотишком, не хочется Никитичу помирать, и он злится, что капитан не дал дослушать цыгана.
Размышления унтера прервал шум, поднявшийся в голове эшелона. Кто-то истошно заорал: «Держи его! Держи». За вагонами раздался глухой топот. Унтер пригнулся и увидел, как, петляя напуганным зайцем, мчится вдоль вагонов давешний цыган.
«Уж что-то украл, подлец», — подумал унтер.
— Господин унтер, кто там кричал?
— Да так, цыган что-то стянул, убег.
— А-а…
…А цыган, воспользовавшись минутным замешательством унтера, проскользнул в вагон. Стараясь не наступить на сваленное в кучу оружие, он забрался на верхние нары. На его счастье, там оказалась забытая кем-то рваная шинель и охапка трухлявой, с прельцой соломы. Цыган устроился поудобнее и задумался.
Закурить бы — без курева заснуть можно. Заснешь, как сурок, и проспишь все на свете, окажешься утром в далеком белом тылу, где тебя схватят, словно перепелку на шесте, — доброе, мол, утро, как ехали, как спали? Не изволите ли с нами прогуляться до ближайшей контрразведки на предмет выяснения вашего цыганского происхождения и того, как вы попали в охраняемую теплушку?
Яшка потянулся так, что затрещала по швам его старенькая цыганская одежонка — шаровары, безрукавка и кургузый пиджак, перекроенный из поддевки, у которой еще Яшкин предшественник, настоящий, не маскарадный цыган, отрезал обтрепавшиеся полы. Ужасно хотелось спать — не удалось вздремнуть за три дня ни разу…
Черт знает, где искать теперь эскадрон? Отправляя Яшку за линию фронта, Устюгов настойчиво советовал ему не отрываться от железной дороги. То же самое сказал на прощание и начдив:
— Я Дубова знаю, его теперь от железки пушками не отгонишь, пока бронепоезд не подорвет. Так что, Швах, выбирай состав поважнее и кати.
Именно поэтому Яшка решил теперь ехать на поезде: может, повезет ему и удастся узнать в пути что-либо о своих.
Но что опять же узнаешь в пустой теплушке — не гадать же, в самом деле, на куче поломанных пулеметов, которые неизвестно зачем волокут белые в тыл. Лучше бы раненых своих отвезли… Когда Яшка пробирался окольными путями через фронт, он видел, как на телегах по разбитым дорогам тянутся обозы с исстрадавшимися людьми. Разве виноваты они в том, что их Деникин погнал воевать?
Но долго о мрачных вещах Яшка думать не умел.
Здорово от проскочил в теплушку… Теперь, когда после гадания он знал, куда направляется эшелон, неплохо бы выяснить, на какой станции ему лучше выкатиться из своего классного салон-вагона. И еще закурить бы да поспать часочка так три — больше Яшке и не нужно, — чтобы опять почувствовать себя человеком.
…Проснулся он оттого, что двери теплушки с противным визгом раскрылись. Яшка съежился на своих нарах, стараясь вдавиться в стену. Цыган не цыган — а могут за милую душу хлопнуть, если увидят…
В дверях теплушки показалась озабоченная физиономия знакомого унтера, которому Яшка не успел погадать. Он посмотрел на сваленные в беспорядке пулеметы, подергал один за ствол — пулемет не поддавался. Унтер спрыгнул.
— Вашбродь, — донеслось до Яшки, — навалим так, чего их еще разбирать.
Ответа Яшка не расслышал, но офицер, видимо, согласился с унтером, потому что в вагон с грохотом влетело еще несколько охапок побитого оружия. Потом двери лениво покатились на ржавых роликах обратно и застряли на полдороге. Опять показалось лицо унтера, он, кряхтя, отодвинул мешавшую движению дверей железку и, еще раз по-хозяйски оглядев вагон, спрыгнул.
— Давай…
Двери задвинулись. Яшка слышал, как, переругиваясь, солдаты забросили щеколду, потом, видимо, ее прикрутили проволокой, потому что знакомый голос унтера произнес: «Никуда не денется, будет держать, чего там…» По тону, каким были сказаны эти слова, Яшка заключил, что офицер уже ушел. Вскоре ушли и солдаты. Одного унтер оставил на тормозной площадке.
Часовой долго топтался там, устраиваясь поудобнее, потом затих.
…На тормозной площадке унтер оставил часовым того самого смешливого солдатика, которому Яшка нагадал счастливую дорогу. Уходя, унтер строго наказал ему следить, чтобы никакие посторонние лица к вагону не лезли и на площадку не забирались.
Солдат тоскливо посмотрел ему вслед. Следи, чтоб никто… А как уследишь, когда ты один и маячишь, словно мишень на полигоне. Самое разлюбезное дело снять, если уж понадобится кому нападать на теплушку.
От таких мыслей солдату веселей не стало, он тяжело вздохнул и присел за невысокий борт площадки. Все же какое ни есть, а укрытие…
Поезд тронулся. Дернул паровоз, один за другим залязгали, загрохотали вагоны и платформы, звякнули буфера, и медленно поплыли из-под последней площадки блестящие накатанные рельсы. Лениво выныривали шпалы, черные от мазута и угольного шлака, потом они замелькали дощатым забором и слились, наконец, в грязное, серое полотно, брошенное, точно на отбел, среди бескрайних зеленых лугов.
Гришка вернулся в овраг, когда уже начинало смеркаться. Он шел медленно, загребая ногами опавшие листья, останавливаясь и подолгу бесцельно глядя невидящими глазами на поросшие кустами склоны. Только добравшись до большой кучи валежника, на которой сидел командир, когда отправлял его в разведку, Гришка заметил, что никого в овраге нет, и заволновался: неужели эскадрону пришлось уйти? и его бросили?
— Дядь Фома… — негромко позвал паренек.
Тишина.
— Дядь Фома-а! — громче крикнул он, прислушиваясь к шорохам в кустах и напряженно вглядываясь в темную листву. Здесь уже стемнело, и косматый невысокий орешник напоминал своими зыбкими очертаниями притаившихся людей.
Паренек побежал вперед, не разбирая дороги. Он скользил по неровным осыпающимся рытвинам высохшего русла оврага, падал, поднимался и бежал снова, сам не понимая куда бежит.
— Ну, что кричишь? Разведчик… — из кустов навстречу ему поднялся Лосев. Гришка с разбегу остановился и ойкнул.
— Все на железке — поезд взрывать будем, — продолжал Лосев, словно не замечая волнения Гришки. — А меня тут оставили подождать, пока ты явишься. Где пропадал-то? И как Воронцов?
Вопрос Лосева сразу заставил Гришку вспомнить виденное на полянке.
— Нет дяди Кости, — сказал он тихо. — Нет. Сожгли избушку.
Глава тринадцатая
Коротки осенние сумерки. Давно ли ушел за горизонт красноватый солнечный диск, а тени уже сгустились, стали темно-синими, такими же глубокими и таинственными, как темнеющее небо. Наступили те короткие минуты, когда привыкшие к сумраку глаза еще различают контуры предметов, но с каждой секундой они расплываются в надвигающейся мгле.
— Вовремя кончили, ребята, — поднялся, отряхивая с колен пыль, Ступин. Он аккуратно, ее спеша укладывал на песок узкую змейку бикфордова шнура. Вот и конец.
— Стоп, — скомандовал он, — поджигать будем отсюда.
— Поджигать-то будем мы, Степан, — сказал один из молодых саперов. — А ты иди — помнишь, что командир приказывал?
— Помню, помню, — недовольно отозвался Ступин. Он отлично понимал, что приказ Дубова продиктован заботой о нем, но все беспокоился, что его помощники сделают что-то не так и поезд уйдет целый и невредимый. Но… приказ есть приказ.