Страница 48 из 74
Тогда киевляне прибегли к средству, которое через полтора века повторили москвичи: они зажгли свой родной город, чтобы лишить врага квартир и провианта.
— Это не люди, это скифы! — воскликнул Наполеон, глядя из Кремля на пылавшую Москву.
Киевляне предвосхитили этот героический способ борьбы. 6 августа сгорело 60 домов (по преданиям, первый поджигатель, раздув пламя под собственным домом, бросился в него, чтобы избежать позорной казни). На другой день две тысячи строений сделались жертвой пожара; ратуша, церкви, лавки — все было объято огнем.
Одновременно произошло другое событие, не менее ожесточившее украинский народ и показавшее интервентам, как велика сила сопротивления, которую им предстоит преодолеть. Главные польские силы подошли к маленькому городу Трилиссам. Там заперлись несколько сот козаков и несколько сот жителей. Потоцкий предложил открыть ворота, обещая милостиво обойтись с населением. Трилиссцы отвечали насмешками. Польско-немецкие отряды пошли на штурм, и после долгой, страшной схватки, когда даже женщины и дети отражали штурмующих, городок был взят. Никто из взрослых не сдался живым. Озлобленные жолнеры и рейтары разбивали младенцев о стены.
Те из поляков, у кого высокомерие не отняло способности разбираться в событиях, поняли: на Украине началось самое страшное, что только может встретить завоеватель, — народная война. Скрываясь в лесах и оврагах, партизаны совершали молниеносные налеты на неприятеля, отбивали провиант, захватывали пленных, умерщвляли отсталых и отделившихся. Поляки предавали пойманных партизан мучительной смерти; партизаны отвечали тем же: сдирали кожу с пленников, выкалывали им глаза… Шляхтичи, пошедшие «довершать войну», увидели, что новая, самая страшная война только начинается. Даже гетман Потоцкий вынужден был признать неосновательность расчета на быстрое «замирение» страны.
— Русь, — говорил он им, — тогда только может быть побеждена окончательно, когда погибнет, когда весь край обезлюдеет.
Оправдывались слова Хмельницкого об изменчизости фортуны. К затруднениям военным и продовольственным, которые все сильнее испытывали поляки, прибавился новый, тяжкий для них удар: 10 августа в Паволочи скоропостижно умер князь Иеремия Вишневецкий. Фанатический приверженец католицизма и панских привилегий, Иеремия был самым страшным врагом украинского народа, и его смерть явилась для шляхты невознаградимой потерей.
— Наконец бог услышал наши моления, — промолвил Богдан: — князь Вишневецкий, хотевший некогда обладать целой Русью, теперь занимает четыре локтя земли. Оружие наше не сразило его; бог, мститель крови нашей, поразил беззаконную голову.
Слава, которую предрекал, уезжая в Варшаву, король, не давалась в руки польско-немецкой армии. Довершить разгром Украины, вернуть ее под власть панов казалось так просто. Но каждый день теперь убеждал их, что это очень нелегко, а может быть, и вовсе неосуществимо.
Хмельницкий, конечно, вполне ясно видел, что народ с новой силой поднимается на борьбу. Его универсалы и организаторская деятельность сыграли не последнюю роль в этом. Под прикрытием связавшей поляков партизанской войны он лихорадочно формировал новую армию. Когда поляки и литовцы овладели Киевом, он тотчас направил туда уманский и белоцерковский полки, чтобы остановить распространение врага и попытаться вернуть «столечный город». В Прилуках формировал войска неутомимый Богун, соперничавший с гетманом в энергии и распорядительности.
В разгар напряженных военных приготовлений гетман объявил о своей женитьбе. Третьей женой его стала Анна Никифоровна Золотаренко, сестра корсунского полковника Золотаренко и вдова козака Филиппа. То была мужественная и властная, подстать самому Богдану, женщина. Она завоевала себе такое доверие, что гетман дал ей право издавать в его отсутствие универсалы.
Богдан с присущей ему манерой трезво учитывать всю обстановку не был спокоен. Как всегда, он смотрел в глаза событиям без растерянности, но и не мог недооценивать опасность.
Ресурсы страны были подорваны. Украина была страшно опустошена. Пограничные области обратились почти в пустыню. «Край был так безлюден, — писал один современник, — что о нем можно было произнесть: земля была пуста и неустроена, мы не видели ни городов, ни сел, только поле и пепел, не было ни людей, ни животных, только птицы кружились в воздухе».
В песнях многострадального украинского народа осталась память об этих годах:
Сражения и насилия солдат, голод и пожары заставили даже самых терпеливых покинуть свои хаты. Целыми толпами народ уходил в Московское государство. Близ Белгорода эмигрантам предоставлялись необжитые земли, и там быстро создавалась Слободская Украина. Переселенцы записывались в один из пяти полков — Ахтырский, Харьковский, Изюмский, Рыбинский, Сумской — и под защитой московского оружия начинали заново строить свое хозяйство.
По стране бродили татарские загоны, под шумок грабившие то, что еще сохранилось, и уводившие пленников.
Власть Хмельницкого хотя и утвердилась, но далеко не достигла прежней полноты. Жители Подолии на свой страх повели кровавую борьбу с возвращавшимися под конвоем жолнеров панами. То тут, то там партизанские ополчения избирали себе отáманов и не желали признавать Хмельницкого, которого называли изменником, и взвалили на него ответственность за все беды. Именно в это время среди ожесточенных несчастьями людей сложилась горькая песня:
Эта песня явилась кладом для всех, кто по тем или иным причинам хотел оклеветать Богдана. На самом же деле она свидетельствует лишь о том, что среди украинского народа авторитет Хмельницкого был поколеблен.
Даже в ближайшем окружении гетмана было неблагополучно. Часть стояла за мир с Польшей, часть предпочитала отдаться под власть какого-нибудь другого государства. Единства не было и здесь. Хмельницкий очутился в чрезвычайно сложной обстановке.
По всем этим причинам Богдан решил добиться новой передышки, чтобы оправиться и привести в порядок совсем расстроившуюся государственную машину. Он отправил письмо Потоцкому. По тону этого послания трудно было уловить, что оно исходит от человека, только что потерпевшего жестокое поражение. «Ссора возобновилась с обеих сторон, — писал Хмельницкий польскому коронному гетману, — нам трудно было наклонять под меч голову: пришлось защищаться. Мы не поднимали рук на его величество, под Берестечком войско наше не испытало его милосердия, мы уступили своему государю и пошли домой, желая мира. Но ваша милость нападаете на нас со своим войском, это уже ведет не к миру, а к большому кровопролитию… Каждый из нас, при своем убожестве, готов положить голову: и пташка охраняет свое гнездо. Притом же, кроме бога, никто вперед не может знать, кому выпадет на войне счастливый жребий… Извольте уведомить нас, чего от нас требует король, а с войском на нас не наступайте. И мы не подвигаемся с нашим войском и будем ожидать милостивого решения вашего, надеемся получить его в понедельник».