Страница 28 из 74
И, торопясь осуществить этот новый союз, он не замедлил обратиться к царю, перед которым робели многие короли из древних владетельных родов, который грозил войной, если в его титуле пропускалось хоть одно слово, даже одна буква (нельзя было, например, писать: «многих государств и земель… государь и обладатель», а нужно было: «облаадатель» — через два аза).
Вот это письмо:
«Наияснейший, вельможный и преславный царь Московский, а наш многомилостивый государь и добродей.
…Творец избавитель наш Исус Христос, усилився обид убогих людей и кровавых слез сирот бедных… свободити нас изволил: которую яму ископали было под нами, сами в то впали — что два войска с великими таборы их помог нам господь-бог одолети и трех гетманов живых взяти с иными их сенаторами.
…Желали бы есми себе самодержца-государя такого в своей земле, как ваша царская велеможность, православный християнской царь; в чем уверяем ваше царское величество, естли бы была на то воля божия, а поспех твой царской — тотчас не медля на государство то наступати, а мы со всем войском запорожским услужить вашей царской велеможности готовы есмя. До которого есми с нижайшими услугами своими, как наприлежнее отдаемся, а имянно: будет вашему царскому величеству слышно, есть ли ляхи сызнова на нас восхотят наступати, в тот же час как скорее поспешайся с своей стороны на них наступати, а мы их за божиею помощью отсель возьмем, и да усправит бог из давных веков глаголанное пророчество, которому мы сами себя вручивши, до милостивых ног вашему царскому величеству яко наунижен но и покорно отдаемся.
Писан с Черкас, 1648-го, июня в 8 день».
Для того чтобы подкрепить это послание, гетман предпослал ему письмо, обращенное к воеводе Хатминскому, князю Семену Волховскому. «Хочете ли нам быти приятелями, — писал он ему 2 июня 1648 года, — тоды нам на помочь прибывайте, а мы вам так же, когда се в чем трафить може, повинны будемо тым же способом за услугу вашу… заделовать и обслуговать»[88].
Если бы московское правительство, получив это письмо, проявило больше решительности, многое сложилось бы по-другому, и много человеческих жизней было бы спасено. Но оно осталось верно своему всегдашнему правилу: во всем соблюдать политическую осторожность. Для того чтобы втянуться в войну с Речью Посполитой, нужны были веские основания и солидные гарантии. А Хмельницкий еще не мог представить таких гарантий. Много козацких гетманов начинали с блестящих успехов, но через короткий срок оказывались разбитыми наголову. Поддержка их все равно не дала бы результатов, и ради нее никак не стоило нарушать мир с сильным соседом. К тому же московское правительство опасалось, как бы борьба украинского народа за свои социальные права не перебросилась в Россию и не вызвала острых волнений крестьян. Наконец, надо учесть, что в этот момент во многих городах Московского государства происходили восстания, и правительству было не до войны. В Москве волнения приняли такой характер, что царь заискивал перед «черными людьми».
Тем не менее Кисель, обеспокоенный уже самым фактом сношений козаков с Москвою, поспешил со своим письмом, в котором всячески чернил восстание и его вождей. Перехватив это письмо, Богдан вынужден был согласиться с козацкой старшúной, что мирные переговоры с Польшей обречены на неудачу.
Однако он разошелся со своими помощниками в выводах из этого факта. Полковники требовали немедленного прекращения переговоров и возобновления войны. Богдан же, по своему обычаю, искал путей к тому, чтобы добиться нужных результатов с наименьшей затратой сил. Средство к этому он видел в дипломатической игре.
Не упоминая o перехваченном письме и не жалуясь на происки Польши в Константинополе, он слал Киселю послания с изъявлениями своего расположения.
Был уже август. Вся Украина пылала ослепительным пламенем восстания. Кисель, несмотря на наличие у него конвойного полка, не решался отправиться в ставку Богдана и посылал одного гонца за другим, требуя перемирия и наказания «виновных». Хмельницкий выражал сожаление по поводу каждого сообщенного ему случая «насилия», но сваливал всю вину на Иеремию Вишневецкого.
«Мы отступили и татар отпустили, писал он, — а Вишневецкий бросился на нас совсем не по-христиански и не по-рыцарски, варварски тиранил и мучил христиан. Оно не диво, если бы делал это простак какой-нибудь, например Кривонос наш, но между Вишневецким и Кривоносом большая разница».
Иеремия, в самом деле, резко протестовал против переговоров с восставшими. Переговоры, по его мнению, могли только «возбудить в рабских сердцах охоту к дальнейшему своеволию». Прекратить свои свирепые экспедиции Вишневецкий отказался. Но дело заключалось, конечно, не в Иеремии. Восстание ширилось и росло. Трудно было остановить его в момент его наибольшего подъема, а теперь, уверившись в двуличии панов, Хмельницкий и не склонен был совершать подобной попытки.
Хмельницкий вел переговоры, писал письма, применял даже в угоду Киселю репрессии против некоторых своих сподвижников (так, он демонстративно велел приковать Кривоноса к пушке), но все это лишь с целью выиграть время. Пока Кисель вел безрезультатную переписку, а новая польская армия не открывала военных действий, Хмельницкий тоже не предпринимал широких операций, но толпы восставших, бесчисленные загоны и купы продолжали «очищение» Украины, изгоняли перепуганную шляхту, завладевали ее имуществом. Скоро вся территория, на которой жили козаки, до реки Случа, находилась в руках восставших.
«Оттак, ляше, по Случ[89] наше», родилась крылатая поговорка в козацком стане.
И все это — с минимальными потерями, без войны. Хмельницкий мог быть вполне доволен плодами своей тактики.
В конце концов Кисель вынужден был сознаться, что его лисья ухватка не принесла ему добра, что его дипломатическая коса нашла на камень. Проклиная козацкого гетмана, он прервал в начале сентября переговоры и вместе с конвойным полком присоединился к сосредоточиваемой триумвирами армии.
Предстояла новая схватка, но на иных рубежах. Вся Восточная Украина в течение четырех месяцев освободилась от поляков. Только кое-где сохранились, подобно островкам, засевшие в укрепленных замках отряды шляхтичей.
Эту песню пел народ, готовясь к новым битвам. Годы унижений и неволи остались позади, как надеялись массы, навсегда. И хотя в стране свирепствовал голод, дымились пожарища, а впереди предстояли новые тяжкие испытания, народ ликовал, добыв себе волю.
А Хмельницкий? Он лучше всех уяснял, какие опасности и беды грозят восставшей стране, но хладнокровие и уверенность не покидали его.
В самый разгар приготовлений к новой войне Богдан торжественно отпраздновал свадьбу. Он женился на своей давнишней подруге, увезенной от него когда-то Чаплинским, а после занятия Чигирина козаками снова вернувшейся к нему. Обряд был совершен сопровождавшим Хмельницкого коринфским митрополитом Иоасафом[90].
XI. ГОРИЗОНТЫ РАЗДВИГАЮТСЯ
Хмельницкий не очень уважал триумвиров, возглавивших польские военные силы. Неопытного, юного Конецпольского он прозвал «дытыною», ученого Остророга «латыною», сибарита Заславского «перыною».
88
Памятники, изданные временной комиссией для разбора древних актов, т. I, Киев, 1898, стр. 228.
89
Случ (Случь) — река на Украине, правый приток Горыни; крупные населенные пункты: Старо-Константинов, Новоград-Волынский (не смешивать с рекой Случь в Белоруссии, притоком Припяти).
90
На этот брак потребовалось специальное разрешение иерусалимского патриарха, поскольку муж гетмановой избранницы — Чаплинский — был еще жив.