Страница 27 из 37
Саксонцы не хотят оставлять нас одних на шоссе — ребята стоящие, тут комар носа не подточит.
Нет, нет, пусть едут: звездный поход дело нешуточное. Они из-за меня и так уж сколько минут маршрутного времени потеряли. А я, я очень даже скоро зафрахтую машину, вполне возможно — розовую «татру». Но они мне почему-то не верят. Правда, когда Цыпка, будто с цепи сорвавшись, начинает уверять их в моем умении останавливать машины любой марки и все меня сажают в кабину как самого дорогого гостя или ближайшего родственника, то тут уж не только у меня челюсть отвисает.
— А ну, закройте рты, а то воробей влетит! — говорю я, развеселившись.
Саксонцы тоже смеются. Цыпка переводит взгляд своих круглых глаз с одного на другого, и я вижу — секретарь уже отвязывает мешок Петера от багажника.
— Бывай, старик… и никаких глупостей. Счастливого пути!
— И вам желаю счастливо добраться до цели первыми, но только помните: ОБД!
На этот раз Цыпка молчит как рыба.
Мне почему-то вспоминается анекдот из запасов Фридриха Карла. Года четыре о нем не вспоминал, однако мозг наш, как уверяет Пепи, бездонный компьютер, хотя Пепи ни в физике, ни в математике ни в зуб ногой и выше тройки с минусом никогда не вытягивает.
— Что такое: маленькое, беленькое и сидит на телевизоре?
Я уже не могу удержаться, давлюсь от смеха. Цыпка от напряжения морщит лоб.
— Не знаешь?.. Ха-ха! Муха. Муха в ночной рубашке… — От радости я барабаню себя по груди, как заправский орангутанг. — Муха… Ха-ха-ха… в рубашке… Ха-ха-ха… сдохнуть можно! Из вежливости Цыпка улыбается. Что-то уж очень она серьезная, а это ж вроде холерной заразы.
Густав, плюнь на анекдоты, лучше расспроси-ка ее, как она провела время с дохляком Хэппусом. Я и сейчас слышу, как он говорит, что ему надо ехать в какую-то дыру и что там ему не подадут гальберштадтских колбасок, а только «Советское шампанское», а оно уже совсем не то, что было раньше… И все эти мещанские вопросики вроде: «А в фильмах вы по-настоящему целуетесь или как?», и «Сколько актер получает за съемки?», и «Знаете ли вы все слова наизусть?..» А Хэппус декламирует: «Когда я был в лесу густом…» Что тогда говорила Тереза, я ничего не запомнил, только — как она мне вдруг шепнула, что с ним прокатится и потом меня подождет на дороге, всего два-три километра… Так ведь оно было?
Густав, будь добр, отключи свои воспоминания…
Цыпка все это время смотрит на меня. Как знать, может, она и слышит, что там у меня в коробочке творится? Смотрю — вроде как бы у нее глаза на мокром месте. Только не реви! Только не это, Цыпа! Я толкаю ее в бок:
— Ну как, старушка? Айда дальше?
Цыпка улыбается, как бы издалека. И не квадратиком — это я, честное слово, у нее уже два раза подмечал, — а больше похоже на перекошенную трапецию.
— Не волнуйся, Цып. Часа не пройдет, и мы с тобой будем в Альтхагене — это тебе старик Густав говорит…
— И ты еще помнишь, куда мне ехать, дорогой Гуннар? Только место это называется — Альткирх.
Комиссар Мегрэ, вам необходимо выяснить, как этот инкубаторный цыпленок из никому не известного Бурова попал сюда. К тому же совершенно один, можно сказать — соло. Поскандалила она с этим Хэппусом или как? Может, она и папиросы курила? И ей дорогой попался любитель древних ценностей, в каникулы выступающий как пивной король за стойкой? Или все у нее было по-другому и она поймала розовую «Татру», ту самую, про которую я все пою? Мегрэ, вам превосходно известно: допрос третьей степени применяется только к убийцам… Терпение и еще раз терпение — это самый хитрый прием… Подозреваемая дамочка сама вам все выложит…
— Ты что молчишь, Гуннар?
Ну и пусть замечает, что я расстроен, и пусть старается утешить. Но она не спрашивает меня ни о чем. Ну и не надо! Никогда, значит, не узнает, как я чуть не стал директором ресторана в Варнемюнде…
Стоп! Варнемюнде! Пора нам в путь, если я хочу вообще туда добраться. До этого надо еще и в Росток, а еще раньше — в Альткирх.
— Айда, пошли-поехали! — И я вскидываю чертов мешок на плечи.
— Я пешком не могу, Гуннар. Ноги болят. Я очень устала, Гуннар…
— Пустяки! Скоро старик Гуннар объявит привал, и все у тебя до свадьбы заживет.
Цыпка даже не улыбнулась.
«Выходи замуж за этого Хэппуса. Он же знаменитость, всегда будешь на своей машине ездить, и очень даже быстро…» — чуть было не сорвалось у меня. Хорошо еще, что я подумал: «Не остановить тебе тогда водопада — Цыпка задохнется от слез».
Нет, нет, забудем этого Хэппуса — он же метафизический балласт. Так ведь наш Крамс говорит.
Итак, мы поняли, что отчеты Терезы нам весьма пригодились, и нам следует выразить благодарность всем тем, кто передавал их из рук в руки, прежде чем они попали в наши. В противном случае, как бы мы узнали обо всем, что случилось с Терезой после того, как она рассталась с Гуннаром?
Что ж, теперь они опять вместе, и их водой не разольешь — так ведь это, кажется, говорится?
Было у нас такое желание — дать Гуннару прочитать Терезины отчеты. Однако, поразмыслив, мы откинули подобное намерение. Мы уверены, что это совсем сбило бы его с толку, особенно, конечно, все то, что касается его самого. Право, оставим эту мысль, и лучше процитируем еще несколько строк из-под пера самой Терезы. Как правило, ей удается изъясняться довольно кратко. А уж после нее мы вновь дадим слово Гуннару.
Еще один отчет Терезы
Четыре дня у меня не было ни минуты свободного времени, и я не могла продолжить свой отчет, дорогая мамочка. Все эти дни мы знали лишь одно: купаться и еще раз купаться! После нескольких дождливых дней мы с какой-то особой страстью бегали по теплому песку и бросались в голубую стихию. Впрочем, за это время мы успели посетить и одно подразделение нашего военно-морского флота. Офицеры и матросы всё нам показывали и были очень предупредительны с нами, девочками. А нас, конечно, интересовали не столько пушки и всякие автоматы, как наших мальчишек, а мундиры и все, что касалось жилых помещений.
Моя задушевная подруга Лиана влюбилась в жгучего брюнета, рослого и чернобрового старшину, а сегодня утром он возьми да приди к нам на пляж. Бедняжка Лиана от волнения не знала, что ей делать: то ли прятать глаза, то ли бежать без оглядки…
Старшина потом долго сидел с нами. Говорили мы о всякой всячине, и вскоре у меня возникло подозрение, что он приходил ради меня. Подозрение это подтвердила сама Лиана и все ее поведение. Совершенно неожиданно она стала чрезвычайно сдержанна со мной, почти не разговаривала и без конца критиковала мою стенгазету, кстати, она единственная из всего нашего класса! И все же я вновь берусь за перо, хочу продолжить свой отчет, а то как бы новые впечатления не заставили меня забыть подробности моего путешествия.
Покинув автобус, я все еще пребывала в превосходном настроении, надеясь, что скоро отправлюсь дальше. Но одни надежды и желания порождают хандру и отчаяние! И сколько я ни голосовала, какие печальные рожицы ни строила, никто не останавливался, чтобы подвезти меня. Тогда я вновь вспомнила Гуннара. Когда нам приходилось долго ждать и никто не останавливался, у него всегда были наготове какие-нибудь веселые словечки или анекдоты, а то и перевертыши. Вдруг он, например, говорит. «Ну что, малышка, не пора ли нам с тобой навострить наши скороходные лыжи…»
Невольно рассмеешься, конечно. И дальше шагаешь уже веселей.
— Айда, малышка, навостри-ка свои скороходные лыжи! — сказала я громко и зашагала вперед.
Однако хватило меня ненадолго, и скоро уверенности моей как не бывало. Пожалуй, более всего человек одинок, когда он остается один. Но можно чувствовать себя одинокой и сидя в классе. Так это случается со мной: вокруг болтают, смеются, а у меня в душе расцветает лиловая лилия печали. Но когда остаешься одна, это еще хуже. Никто ведь не замечает твоего состояния, никто не спросит: «Что с тобой? Что тебя тревожит?»