Страница 3 из 25
Была Памела-Энид маленькой блондинкой с недурными формами, поджатыми губками и странно-малоподвижными глазами — казалось, эти глаза сосредоточены постоянно на одном предмете, и предмет этот — сама Памела. Фигурка, как сказано выше, у неё была отличная, и были ещё у неё очаровательные ловкие ножки, никогда не оступавшиеся на трупах, по которым сия особа карабкалась к славе. На свете не было ничего, чего бы она не сделала бы ради своей карьеры — то есть того, что она карьерой называла; к настоящему времени оная карьера включала год или два в хоре, да несколько эпизодических ролей в кино и на телевидении. И была мисс Снайт подленькой, вздорной, эгоистичной и безжалостной, а манеры её иначе как отвратительными назвать было нельзя.
Но миссис Харрис относилась к мисс Снайт хорошо, ибо прекрасно понимала жгучее, безумное, голодное желание девушки быть кем-то, чем-то, вырваться из повседневной борьбы за существование и подняться над ней, урвать для себя от жизни что-то хорошее.
До того, как саму миссис Харрис охватило желание, которое привело её в Париж, ей не приходилось испытывать ничего подобного стремлениям Энид Снайт — но понимала она девушку очень хорошо. Правда, жизнь миссис Харрис была подчинена борьбе не за видное место в жизни, а за обыкновенное выживание, но борьбу вели обе и были этим похожи. Ведь и миссис Харрис пришлось самой заботиться о себе, когда, лет двадцать назад, её муж скончался, оставив её без гроша, а пенсии вдовы ей никак не хватало.
А кроме того, мисс Снайт — или мисс Пенроуз, как все же предпочитала называть её миссис Харрис — окружало обаяние сцены, и против этого обаяния Ада Харрис устоять не могла.
Дело в том, что титулы, богатство, важные должности и положение в обществе не производили на миссис Харрис никакого впечатления — но очарование всего, что было связано со сценой, телевидением и кино, имело над нею огромную власть.
И она, конечно же, никак не могла знать, насколько тонки ниточки, связывающие мисс Пенроуз с миром муз, и что та была не только скверной девчонкой, но и весьма и весьма посредственной актрисой. Миссис Харрис было достаточно того, что голос Памелы время от времени звучал по радио, а иногда она даже проходила через телеэкран в переднике и с подносом в руках. Миссис Харрис с уважением относилась к битве, которую вела маленькая блондинка, терпела её выходки, каких не потерпела бы ни от кого другого, и даже всячески её ублажала…
— Далеко ещё? — прокричала миссис Харрис. Шофер, не сбавляя скорости, снял обе руки с руля, замахал ими, обернулся к пассажирке и закричал в ответ что-то по-французски. Миссис Харрис, разумеется ничего не поняла, но улыбка под моржовыми усами была достаточно дружелюбной и успокаивающей, так что она откинулась на мягкое сиденье и принялась терпеливо ждать прибытия к месту, куда давно стремилось её сердце. И пока машина ехала, миссис Харрис вспоминала цепь странных событий, которая привела её сюда.
2
Всё началось несколько лет назад, когда, убираясь в доме леди Дант, миссис Харрис открыла гардероб, чтобы навести в нем порядок, и перед нею предстали два платья. Одно было осколком рая из шёлка цвета слоновой кости и кремового, с кружевами прозрачного шифона; второе — застывшим взрывом, созданным из гладкого алого шёлка и того же цвета тафты, и его украшали пышные алые банты и не менее пышный красный искусственный цветок. Миссис Харрис стояла, как громом поражённая, — никогда в жизни не приходилось ей видеть что-либо столь совершенно прекрасное.
Какой бы бесцветной и унылой ни могла бы показаться её жизнь, мисс Харрис всегда стремилась к прекрасному, к ярким краскам и красивым формам. Эта тяга к красоте нашла свое выражение в любви к цветам. У миссис Харрис были, как говорит поговорка, «зелёные пальцы», и природный дар, соединяясь с умением, позволял её любимцам благоденствовать там, где у всякого другого они бы просто не выжили.
За окнами её полуподвальной квартирки размещались два ящика с геранью — любимыми её цветами; а в комнате и на кухне повсюду, где находилось место, стояли горшочки все с той же геранью, мужественно цветущей в этих условиях; иногда впрочем, это была не герань, а гиацинт или тюльпан, купленные на заработанный тяжелым трудом шиллинг.
Кроме того, не так уж редко кто-нибудь из клиентов отдавал ей слегка подвядшие цветы из букетов; тогда миссис Харрис приносила их к себе и любовно выхаживала. Наконец, изредка — обычно весной — она позволяла себе купить немножко анютиных глазок, подснежников или анемонов. И пока у неё были в доме цветы, миссис Харрис не видела оснований серьезно жаловаться на жизнь. Цветы были её прибежищем в мрачной каменной пустыне, где ей приходилось жить. К ним стоило возвращаться вечером и просыпаться по утрам.
Но теперь она стояла перед дивными творениями, висящими в гардеробе леди Дант; это была совсем новая красота, красота рукотворная, созданная художником-мужчиной, но коварно нацеленная прямо в женское сердце. В один миг миссис Харрис пала жертвой этого художника; в этот самый миг родилось в глубине её души желание обладать подобным платьем. Это было бессмысленно: где бы она могла носить его? В жизни миссис Харрис не было места таким вещам. Но то была чисто женская реакция. Она увидела платье — и захотела иметь его, захотела с невероятной силой. Что-то внутри неё сразу же с томлением потянулось к удивительному платью; так младенец в колыбели тянется к яркой игрушке. Но в этот миг миссис Харрис не знала ещё, как сильно и глубоко её желание. Она просто стояла, восхищенная и очарованная, перед открытым гардеробом, опираясь на швабру — в мешковатом запачканном комбинезоне, туфлях словно прямо с ноги клоуна из мюзик-холла, со свисающими на уши мокрыми прядями — классический портрет уборщицы.
Такой и застала её, войдя в комнату, леди Дант.
— О! — воскликнула она. — Так вы заметили мои новые платья?
И, видя позу и выражение лица миссис Харрис, леди Дант добавила:
— Вам они нравятся? Я ещё не решила, которое надену сегодня вечером.
Миссис Харрис едва слышала леди Дант — её полностью захватили и покорили удивительные, почти живые создания, сотканные из шёлка, тафты, шифона, поражающие воображение комбинациями оттенков, содержащие какие-то хитрые каркасы, благодаря которым даже на вешалке они как бы стояли сами по себе…
— У-у-у-уу… — выдохнула миссис Харрис. — Ну вот это да!.. Красиво-то как!.. И должно быть, стоят кучу денег…
Леди Дант, конечно, не могла устоять перед искушением поразить воображение миссис Харрис: в конце концов, не так-то просто поразить лондонскую уборщицу, ибо известно, что лондонские уборщицы — наименее впечатлительные представительницы вида Homo Sapiens. Леди Дант всегда немножко боялась миссис Харрис — а тут подвернулась такая возможность сравнять счет. Поэтому она засмеялась своим ломким смехом и ответила:
— Н-ну, признаться, да. Вот это платье — «Ивуар», то есть «Слоновая кость», стоило триста пятьдесят фунтов, а это, большое красное — оно называется «Обаяние» — около четырёхсот пятидесяти. Я, видите ли, всегда покупаю платья от Диора. Так можно быть уверенным, что не ошибёшься в выборе.
— Че-етыреста пятьдесят монет!.. — эхом повторила за ней миссис Харрис. — Да откуда только берутся такие деньги?..
Нельзя сказать, чтобы миссис Харрис была вовсе незнакома с парижскими модами, наоборот — она была постоянной и усердной читательницей старых журналов мод, которые иногда дарили ей клиенты, и слышала, конечно, такие имена, как Фас, Шанель, Баленсьята, Карпентье, Лавен и Диор — и последнее из этих имен зазвенело теперь, точно колокол в её жаждущей красоты душе.
Ведь одно дело — видеть платья на фотографиях, перелистывая глянцевитые страницы журналов «Вог» или «Эль"; на снимках, неважно, цветных или чёрно-белых, — это были просто платья. Красивые, да — но платья настолько же вне её мира и её досягаемости, что и, скажем, луна или звёзды. И совсем иное дело — увидеть такое платье въяви, насладиться каждым совершенным стежком, потрогать ткань, обонять аромат, восхититься — и почувствовать вдруг, что тебя снедает огонь страстного желания обладать этим платьем.