Человек без собаки

Она ничего не ответила. Карл-Эрик прятался за ее спиной, делая вид, что занят с чемоданом. Должно быть, ему не хотелось вступать в разговоры. Может быть, это был не ее, а его ученик, и она впервые подумала, что Карлу-Эрику так же скверно, как и ей самой. Иначе он ни за что не позволил бы ей решать вопросы с заселением.

— Только одна ночь?

— Да.

— Вы знаете, у вас будет та же комната.

— Что?

— Та же комната, где жила Кристина с семьей в декабре, — объяснил портье и неуверенно улыбнулся.

— Вот как?

Скорее всего, учился с Кристиной, подумала Розмари. Но выглядит очень молодо. Кристине ведь уже тридцать два.

— Я как раз работал в рождественскую неделю… жуткая история. Если вам что-то надо…

Он, очевидно, пытался подобрать слова, но ничего подходящего на ум не пришло, поэтому он просто протянул ей бланки заселения.

— Жизнь — не танцы, — сказала Розмари. — Значит, вы знаете Кристину и Якоба?

— Нет, мужа не знаю. Видел мельком, когда он приехал ночью.

— Приехал ночью?

— Совершенно неожиданно. В три часа утра. А уехали они — еще восьми не было.

О чем он говорит? — недоумевала Розмари, пытаясь понять, что должна написать в бланке.

Портье увидел ее растерянность и показал на две клетки. Только имя и подпись, пожалуйста.

— Мы с Кристиной учились в одном классе. А она еще не приехала?

Вот оно что… Да, конечно, Кристина и Якоб наверняка остановятся в том же отеле «Чимлинге». И Эбба с семьей… с остатками семьи. Вдруг она, наверное в сотый раз за сегодня, с болью вспомнила, что у них уже нет дома на Альведерсгатан. То время, то горе, тот раковый нарост остался в прошлом; теперь семья соберется в отеле «Чимлинге». Это показалось ей правильным. Временное решение, временное жилье… Такое же временное и бесчеловечное, как и сама жизнь.

Или смерть. Если я простою здесь еще десять секунд, то разрыдаюсь, подумала она и умоляюще протянула руку за ключом. Или начну кричать. Или камнем упаду на пол.

— Все правильно. Номер сто двенадцатый, на втором этаже. Еще раз — сочувствую вашим печальным обстоятельствам.

Опять тот же фильм.

— Благодарю вас.

— Если что-то нужно, скажите — мы к вашим услугам.

Он пододвинул ей конверт с двумя магнитными карточками. Да, конечно, вспомнила она. Ключи ушли в прошлое.

Карл-Эрик уже стоял у лифта с чемоданами. Четыре таблетки. Первое, что я должна сделать, — выпить четыре таблетки. Потом хотя бы час поспать.

Олле Римборг, внезапно вспомнила она фамилию морковного портье.

У озера Хорнборга Кристина остановилась на парковке. Ее тошнило. Рвота уже вошла в привычку. Над плоским, пустынным пейзажем курилась тонкая — уже почти осенняя — дымка. Но солнце палило вовсю. Липкая, влажная жара. И туман этот только от влажности. Августовская испепеляющая жара… Нечего удивляться, я беременна. Беременных часто рвет и тошнит. Так и объясню, если кто-то спросит.

До похорон оставалось три часа, а дорога займет не больше часа. Конечно, надо появиться в церкви немного раньше. Ну хорошо, без пятнадцати… без десяти. Приедет она слишком рано — могут быть непредвиденные сцены. Кристина заготовила необходимые слова и то и дело повторяла их, словно заучивая.

Нет, очень сожалею, Якоб приехать не смог. История с этой американской компанией… речь идет о многих миллионах крон.

Нет, мне не хотелось тащить Кельвина в машине.

Да, я должна уехать как можно скорей.

Дорогой Роберт, один Бог знает, сколько ночей я не сплю. Почему, Роберт, почему?

Нет, мамочка, я просто-напросто не в силах оставаться. Это все так ужасно…

Похоже на тексты, которые она писала для сериалов. И ни секунды наедине с Эббой. Запомни: ни секунды. И ни с кем другим. Используй общее горе, сказал ей Якоб, если уж ты считаешь необходимым туда поехать. Но только не сорвись. Что бы ты там ни делала, не сорвись.

Она поняла.

Роберт мой брат, ответила она. Роберт был моим братом.

И опять это притворное сочувствие в глазах. Да, я знаю. Знаю, что Хенрик твой племянник. Знаю, как крепки семейные узы в вашей семье. Но мне же не нужно напоминать тебе, в какой ситуации…

Нет, не нужно. Уж о чем о чем, а о ситуации ей напоминать было не нужно.

— А если я умру, — спросила она его в середине января, когда улеглись первые волны отчаяния, — если я умру, ты им расскажешь?

Ему потребовалось не больше двух секунд на размышление.

— Мы будем жить, пока не умрем естественной смертью, Кристина, ты и я, — объяснил он чуть ли не дружелюбно. — Если что-то случится, я им обязательно расскажу.

Ее опять вырвало. На этот раз чистой желчью. Рвота была болезненной. Она наклонилась над ржавой крышкой мусорного контейнера, вытерла холодный пот и подумала, что она ему верит. Такой уж ты есть, Якоб Александр Вильниус… и спасения в этом мире мне не найти.

Она посмотрела на часы. Десять минут второго. Она забралась в машину, откинулась на сиденье и зажмурилась.

Кристофер Грундт в своей пятнадцатилетней жизни был на похоронах всего один раз. Почти ровно год назад повесился мальчик из параллельного класса, и вся школа сидела в церкви и всхлипывала. Все знали, что Бенни Бьюрлинга травили с первого класса, а сейчас он вдруг стал чуть ли не героем.

Возлюбленные Богом рано покидают этот мир, провозгласил ректор Ховелиус, и Кристофер тогда подумал, что если Бог существует, то это как раз и есть Его главная обязанность: любить тех, кого никто не любит.

Он сидел на каменной церковной скамье и думал, что это настоящая, правильная мысль, Истина с большой буквы, и в ней можно найти определенное утешение.

И сейчас, сидя на не менее жесткой церковной скамье в Чимлинге перед стоящим на возвышении закрытым гробом, где лежали разрубленные на куски останки его дяди Роберта, Кристофер пытался вызвать в себе то же чувство. Возлюбленные Богом рано покидают этот мир.

Но у него ничего не получалось. Он, конечно, был уверен, что Роберта за всю его тридцатипятилетнюю жизнь никто особенно не любил, но сильно сомневался, что и по ту сторону его ждут с распростертыми объятиями. Бенни Бьюрлинг был жертвой, это ему, конечно, зачтется, а Роберт? Кем был Роберт? Просто придурок? Лузер? Лично ему Роберт никакого вреда не причинил, но если вдребезги пьяный парень онанирует перед телекамерой на всю страну, а потом его разделывают на куски… вряд ли это там засчитывают как достижение. Кристофер помнил, что в ту ночь, когда Роберт исчез, он вызывал у него симпатию… прикольный мужик, показалось ему тогда.

Сейчас ему так не казалось.

Высокий, как жердь, и такой же худой священник все же нашел нужные слова.

Не нам судить. Что мы знаем о том, что творится в душе человека? Что мы знаем о том, что видит в нас Бог своим всевидящим оком? Конечно, Роберт Германссон жег свечу своей жизни с обоих концов, но многие из нас, может быть, впервые заметили оставленную им после себя пустоту.

Кристофер мысленно оценил ловкий ход священника. Справа от него всхлипнула мать, а бабушка слева издала какой-то странный звук, словно икнула. Бабушка, по-моему, очень больна. Он увидел ее, когда она вышла из машины перед церковью, — полуоткрытый рот, остекленевшие глаза. Она еле шла — если бы дедушка ее слегка не подталкивал и не поддерживал, наверняка бы упала. Как ты, мамочка? — спросила Кристина. «Он так хорошо рисовал пасхальные открытки… и у него были такие красивые маленькие коленки», — вот что сказала бабушка, если Кристофер правильно расслышал.

Скорее всего, наглоталась чего-нибудь успокаивающего. Можно понять… Красивые коленки?

Он старался думать о бабушке, о священнике, о Бенни Бьюрлинге, в конце концов, но, как всегда в последнее время, вспомнил Хенрика. И как только он его вспомнил, Хенрик заполнил все уголки его сознания.