Человек без собаки

— Будем ждать, — сказал Лейф.

— А сколько в ней пикселей? — спросил Кристофер.

— Много, — сказал Карл-Эрик, и все замолчали. Часы на стене воспользовались короткой тишиной и пробили двенадцать.

— Надеюсь, вы единодушны с мамой, — сказала Эбба, — и вы точно знаете, на что идете.

— А ты была в Гранаде, моя девочка? — спросил отец, мягко поправляя допущенную любимой дочерью бестактность. — А ты стояла на мосту в Ронде? Смотрела вниз, в ущелье? А ты…

— Папа, я не говорю, что вы совершаете ошибку. Просто хочу быть уверена, что это решение принято не наспех.

Карл-Эрик собрал фотографии и сунул их в конверт.

— Знаешь, Эбба, мы сейчас не будем это обсуждать, — сказал он строго. — Мне же не нужно напоминать тебе про осенние события. В жизни бывают случаи, когда человек принимает вынужденные решения.

— Но спросить-то можно?

— Может быть, кто-нибудь хочет бутерброд перед сном? — В дверях, ведущих из кухни, появилась Розмари. — Или фрукты?

— Ты что, мамочка, с ума сошла? — Эбба засмеялась. — Мы уже пять часов подряд едим, не переставая.

— Я… — У Розмари перехватило горло, она глубоко вдохнула и сделала новую попытку: — Я думаю, может быть, стоит позвонить в полицию.

— И речи быть не может, — твердо сказал Карл-Эрик жене, когда они через четверть часа уединились в спальне. — Делай что хочешь, но в полицию обращаться даже не думай. Я тебе запрещаю.

— Запрещаешь?

— Вот именно. Запрещаю.

Какой странный у него цвет лица. Розмари за все годы такого не видела — сливовый. Она видела этот оттенок на перезрелых сливах, но на лице мужа — никогда.

— Мой дорогой Карл-Эрик… — попыталась она. — Я только думала, что…

— Ты вообще ни о чем не думала, — оборвал он ее со злостью. — Ты что, не понимаешь, что начнется? Как будто нам мало его прежних достижений! Как он мог — явиться на отцовский юбилей и исчезнуть? Черт подери, я даже и думать об этом не хочу! Дрочила Роберт пропал в Чимлинге! Я уже вижу перед собой рубрики в этих поганых газетенках! А ты, Розмари? Мы же говорим о твоем сыне! О Дрочиле Роберте!

Розмари понуро опустилась на край кровати. Она ни разу в жизни не видела мужа в таком гневе. Если я возражу ему хоть словом, его хватит удар — и он умрет.

— Пожалуйста, не употребляй это выражение, — тихо попросила она, и он, ворча и чертыхаясь, удалился в ванную.

В чем-то он, конечно, прав. Она прекрасно это понимала. Она даже думать не решалась, что могут сделать из этой истории газетчики. И что люди скажут, если узнают про исчезновение Роберта. Здесь, в Чимлинге! На отцовском юбилее…

А если она позвонит в полицию, все немедленно станет известно. Половина из того, о чем кричат газетчики и о чем бормочут по ящику, исходит из полиции. Так или иначе.

Что же делать? Розмари Вундерлих Германссон вцепилась руками в колени. Но, как она ни старалась, к сетчатке прилипла одна и та же картина: ее сын Роберт, брошенный всеми, лежит и замерзает в сугробе. Боже, помоги мне, я этого не выдержу.

И тут она вспомнила давешний странный сон: чижики с надувными плакатиками в клювах. Либо ее жизнь должна окончиться, либо Карла-Эрика. Третьего не дано. Пусть живет, подумала она. Лучше уж я. Буду очень благодарна, если мне не придется просыпаться завтра утром.

— Не хотите поехать со мной? — спросил Якоб Вильниус жену, когда они вошли в слабо освещенный красноватым светом вестибюль отеля «Чимлинге».

— Нет… не думаю.

— Упаковать вещи можно за четверть часа.

Его собственный чемодан уже лежал за стойкой администратора — он упаковал его еще утром с типичной для Якоба Вильниуса организованностью. Он всегда успевал подумать обо всем. О мелочах, которые могли возникнуть через несколько часов, или дней, или недель. Предусмотрительный Якоб.

Интересно, он и в самом деле хочет, чтобы я с ним поехала? Или это так, долг вежливости? Продуманная семейная политика…

Она не могла прийти к определенному выводу.

— Нет, — сказала Кристина вслух. — Лучше мы останемся до завтра.

— Из-за Роберта?

— В частности, из-за Роберта. Было бы бесчувственно бросить маму в такой момент. А вдруг я ей понадоблюсь? Именно я, а не Эбба?

Лучшей мотивировки не придумаешь, подумала она, и ей стало не по себе.

Но он принял ее слова за чистую монету.

— All right, — сказал он. — Я понимаю. А как ты будешь добираться, когда появится наш дорогой Роберт?

— Поеду с ним. Или поездом. Но я не знаю… а если с ним и вправду что-то случилось? Не мог же он все это запланировать?

Она расстегнула ремни на креслице Кельвина. Якоб обогнул машину и открыл пассажирскую дверцу.

— Тебе даже не надо подниматься наверх, — сказала она. — Я возьму Кельвина на руки.

— А кресло? Если ты поедешь с Робертом?

— Устроимся на заднем сиденье. У меня нет никакого желания тащить эту штуковину на поезде.

Она вылезла из машины и подставила правую руку Кельвину. Мальчик проснулся и уставился на родителей — с глубокой скорбью, как всегда. Потом положил Кристине голову на плечо и опять заснул. Якоб нежно погладил его по щеке обратной стороной ладони и перевел взгляд на жену.

— Кристина, — сказал он. — Я люблю тебя. Не забывай. Так прекрасно все было вчера ночью…

Она виновато улыбнулась:

— Согласна. И я тебя люблю, Якоб. Прости, если я не всегда умею это показать. — Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. — Поезжай. Завтра позвоним. Удачи тебе с твоим американцем. И будь осторожен на дороге.

— Обещаю, — сказал Якоб Вильниус, провел ладонью по ее щеке точно так же, как за минуту до этого приласкал Кельвина. — Хорошо, что снег перестал, думаю, дороги уже успели привести в порядок.

Он сел в машину, повернул ключ и легонько нажал на газ. Через три секунды алые габаритные огни «мерседеса» скрылись за углом.

Она вошла в номер и посмотрела на часы. Двадцать минут первого. Она уложила Кельвина в кроватку. Малыш даже не проснулся. Кристина разделась сама и пошла в душ.

Что я делаю? Что меня к этому толкает? Значит, Якоба мне мало… вот, смываю последние следы его ласк и жду любовника.

Стыдно. Другого слова нет.

Все упреки были справедливы, но Кристина твердо знала: в чем бы она себя ни обвиняла, какие бы ни придумывала обвинения, все это только риторические игры.

Вот именно в такие моменты люди и губят свою жизнь, подумала она.

И в то же время… в то же время, убеждала она себя, я не так уж распутна. Я всего лишь хочу помочь Хенрику разобраться с его сексуальностью. С этого же все началось… И если все так и будет и если все обойдется — должно бы обойтись, почти всегда обходится… если все обойдется, когда-нибудь они, тетка и племянник, через много лет заговорщически улыбнутся друг другу и приятному воспоминанию, сладкой общей тайне, которую они пронесут в сердцах до конца жизни.

О подобных вещах я читала в трех романах и пяти еженедельниках за последний год, вспомнила она, вылезла из душа и начала обтираться ярко-красным гостиничным полотенцем.

Встала перед зеркалом и посмотрела на свое тело с тем же нейтральным одобрением, как и позавчера в ванной в Старом Эншеде.

Попыталась представить себе гибкое тело девятнадцатилетнего юноши. Как он прижимается к ней, как входит в нее…

Через час. Или полтора.

Она взяла мобильник и, не одеваясь, залезла в постель. Острое наслаждение от приятной прохлады белья. Она приподняла край простыни — нет, белье не меняли. Значит, именно на этих простынях они с Якобом ночью занимались любовью… яростно, с внезапно вспыхнувшей страстью.

Сутки еще не прошли. Двадцать два часа. И вот теперь…

Она пробежалась пальцами по крошечной клавиатуре мобильника. Что-то ее удерживало.

— Одумайся! — вслух произнесла Кристина.

Десять минут, решила она. Попробую еще раз все обдумать.

Почти сразу возникла картина: Эбба в роли львицы, защищающей своего львенка. С окровавленными клыками.