Путь слез

Майнц был городом оживленным, прижатым до самого левого берега Рейна. Его древние, каменные стены хорошо охраняли как огромный, краснокаменный кафедральный собор архиепископа Зигфрида III, так и скопление мазаных жилищ, разбросанных внутри стенных громад. Петер восхищенно наблюдал, как кучки деловитых каменщиков карабкались на высившихся подмостях, словно многочисленные пчелы во время летнего роя.

– В самом деле, – обратился старик к Соломону, – это великолепное зрелище и заслуживает нашего искреннейшего одобрения. Однако сомнительно мне одно: для Божьей ли оно славы? Сдается мне, что Бога легче найти близ скромных очагов вон в тех смиренных хижинах, поникших в стыде за такое безрассудство, как это напыщенное строение.

Он разгневанно обратил взор к городскому рынку.

Рынок Майна исчислял свою историю от римлян, и был одним из самых оживленных рынков во всей Империи. Его наполняли шум и гам торговли, аромат цветов и зловонный запах торговцев и их животных. Ярко одетые сирийские купцы тыкали и протягивали всем прохожим рулоны разноцветной ткани, завораживая и заклиная возможных покупателей своими большими, умоляющими карими глазами. Ослы, нагруженные бочками с вином и пивом, проворно цокали копытами между лавками с утварью и корзинами. Сельские работники проталкивали неповоротливых волов сквозь базарную толпу и тревожно следили за повозками, гружеными дарами скудного урожая.

Петер остался доволен собой: он удачно выпросил край черствого ржаного хлеба и кружку теплого пива для себя и Соломона. В ткацкой лавке он облюбовал себе свободный уголок и прислонил дугообразную спину к деревянной стене. Он высоко поднял свой тонкий нос и глубоко вдохнул летнюю душистость скошенного сена и крепкий запах рыбы.

– Средина июля пока рановато для хваленого на сем рынке молодого вина, Federweiss. Так-то так, Соломон, – задумчиво проговорил Петер. – Жаль. А ведь такой это благословенный, сладкий напиток, самые вершки вина, белый муст… Ну, да это золотистое пиво тоже сойдет.

Он вздохнул и пристально посмотрел на движение и краски перед собой. Но не успел он примоститься и уложить старые кости в удобное положение, как заметил небольшую толпу, собиравшуюся на площади перед ним. Петер наклонился вперед и вытянул голову, чтобы разглядеть причину столпотворения. К его восхищению на деревянном помосте готовились выступать трубадуры, и Петер, хотя уже и усевшись в своем углу, вмиг заторопился.

– Подъем, Соломон, подъем, славная собачка, настало время сплясать!

Артисты были разодеты во всё благородное: мягкий сатин вельвет и парчу. Они смеялись и состязались друг с другом в остротах. Яркие зеленые, желтые, красные одежды дразнили воображение толпы. Особенно тучный парень медленно и мучительно долго засовывал толстую руку в объемистый, тканый мешок Сперва он, видать, решил, что и мешок-то у него бездонным оказался, и на лице у малого отразилась неподдельная тревога. Но к восторгу слушателей он споро вынул свою литавру и поднял ее высоко над головой. Другой музыкант громко захохотал и выхватил из рукава флейту, а последний подбросил и ловко поймал свою лютню, свободно висевшую у него за плечами.

– А-а, музыка, дорогой Соломон, послушаем.

Петер не заметил, как стал отстукивать ногами, обутыми в кожаные оплетки, и танцевать под ритмы и мелодии, столь любимые им. К несчастью, валкий старик и его грязный пес быстро забыли обо всем, кроме собственного наслаждения. Раздосадованный люд вокруг них отпрянул, не скупясь в выборе выражений и советов на душу неуклюжего священника и его каркающего пса! Но ни один из них двоих, казалось, не обращал внимания, и так они и танцевали на пыльной площади, повизгивая и хохоча, ничуть не стесняясь недовольного бормотания горожан.

Вскоре музыканты утихомирили слушателей и предложили им изложение новой эпической драмы «Сказание о Нибелунгах». Они распаляли воображение сказаниями о храбрых рыцарях, наделяли их магической силой, воспевали героя Зигфрида и его прекрасную королеву Кримхильду. Яркие глаза Петера вспыхивали от радости. Он от души смеялся, нисколько не смущаясь желтого единственного зуба, который занимал все пространство разинутого рта. Он смотрел глазами ребенка, а захватывающее действо дразнило его разум, трогало сердце песнями.

Когда трубадуры откланялись напоследок, слушатели, благословенные некоторым достатком, швыряли пенни в предложенные им корзины. Петер же, никогда не желая оставаться в долгу, подошел ни к чему не подозревающей труппе и предложил свое благословение. Актеры улыбались и перемигивались, пока старый священник высоко держал немощные руки, благословляя «In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti…».

Возвратившись к своему углу в лавке ткача, Петер сел прямо в пыль и потрепал запыхавшуюся собаку.

– Ох, какой славный день, Соломон. Да, чаялось мне послушать Песню Гильдебранда, но нищим ли выбирать музыку, верно? – засмеялся он.

Петер прислонился к стене и тоскливо обозрел толпу крестьян и торговцев, воинов и благородных, в беспорядке идущих в разные стороны. Он только собирался закрыть глаза и соснуть немного, как краем глаза заметил детей, направлявшихся со стороны базара прямо к нему.

– Ну вот, Соломон, – вздохнул Петер, – узри облик крестового похода. Верно, это окончание прошедшей колонны?

Он поднялся на посохе и подошел к четырем юным пилигримам, идущим сквозь толпу.

– Приветствую вас, крестоносцы. Могу я поговорить с вами?

Усталые дети остановились и тревожно уставились на него.

– Да, дети мои, – продолжал Петер, улыбаясь, но готовый к холодной встрече. – Да, некоторые говорят, что я странный, но вы вполне можете доверять мне, это точно.

Петер неспешно подходил к ним, Соломон трусил немного впереди него.

– Могу ли я оказать вам услугу?

Пыльные с дороги, дети беспокойно бросили взгляд за спины, несколько оторопев от зрелища, представшего их взору. Их было три мальчика и одна очень маленькая девочка. Она захихикала и протянула руку, чтобы потрепать пса за ухо, пока Петер продолжал:

– Мне ясно, что вы все – доброго роду, хотя и несколько поистрепались в пути… – Петер сверкнул глазами. – Но, прощенья просим, что не представились. Я Петер, некоторые зовут меня Кривым Петером. – Он грузно навалился на свой посох и отвесил глубокий поклон. – А это прекрасное животное – единственно верный друг мой, Соломон.

Он скомандовал собаке сесть и подать лапу, вызвав восхищенный визг девочки и радостную улыбку одного из мальчиков. Двое старших внимательно следили за Петером, затем светловолосый парень вышел вперед.

– Прошу извинить нас, но нам пора в путь. Мы и так потеряли почти две недели!

– О, да, – отозвался Петер, – дороги полны неожиданностей.

Парень тряхнул головой.

– Нам следует проходить четыре лиги в день, не менее того. Обозы делают по шесть, а то и более. Сначала мы не смогли найти треклятый Рейн, затем сели на переправу, дабы догнать отряд Николаса, но только отошли еще дальше на запад. Потом какой-то болван-староста продержал нас три дня в заключении будто бы за кражу! Дурак.

– Ага, значит, вы на пути к присоединению к основной колонне крестового похода. Вы малость отстали от них, знаете ли… Ну, не важно. Благородное это дело – крестовый подход, надо сказать, благой и искренний жест послушания, ничуть в этом не сомневаюсь. Однако, простите за любопытство, совершал ли кто-либо над вами молитву, либо сами вы провели в молитве достаточно времени прежде, чем выступить? Конечно же, да, иначе…

– С дороги, старик, – прорычал черноголовый юнец. – У нас есть дела поважнее, чем держать ответ пред каким-то старым дурнем с уродливым псом.

– Верно-верно, – ответил Петер, – видать перед вами лежат более значимые дела, чем болтовня со старым глупцом, замечательные дела, надо сказать и, не премину сказать, благочестивые. Я лишь счел благоразумным задать сей вопрос. Как бы ни было ежели путешествие начинается не с той ноги, оно обречено завершиться не тем концом, не так ли? – Он широко улыбнулся, заметив, что его слова наверняка достигли хоть одной цели.