Страница 74 из 128
— Это всегда невыносимо, — тихо сказала она.
— Что?
— Это. То, что нельзя обсуждать, потому что, если про это говорить, можно с ума сойти. Поверьте, я уж знаю.
— Откуда вам знать?
— Мой сын, Джек, врезался в дерево на мотоцикле, когда ему было восемнадцать. Это было двадцать четыре года назад. Мой единственный ребенок.
Голос ее звучал твердо, ровно — констатация факта, без видимых эмоций. Я это оценила.
— Как это преодолеть, как свыкнуться? — спросила я.
Она посмотрела прямо на меня — волей-неволей мне пришлось ответить на этот взгляд. Наконец она произнесла:
— Никак.
Глава вторая
Меня продержали в больнице еще ровно двадцать шесть дней. Все это время я оставалась единственной пациенткой психиатрического отделения. Сюда, по выражению сестры Рейнир, и впрямь никто не торопился. Ежедневно меня возили на физиотерапию. После очередного осмотра хирург-ортопед, изучив снимок, сообщил, что бедренная кость благополучно срослась, и мне разрешили вставать и ходить.
Это произошло примерно на четырнадцатый день моего пребывания в больнице, к тому времени я уже перезнакомилась со всеми сотрудниками региональной больницы Маунтин Фолс. Ортопеда звали доктор Хилл. Хирургом-офтальмологом был доктор Мензел. Ну, и, разумеется, местный психиатр — доктор Айрленд.
Доктор Мензел, мужчина лет шестидесяти, рассказал мне, что в середине семидесятых эмигрировал из Чехословакии в Канаду, у него до сих пор сохранился заметный восточноевропейский акцент. Однако внешне он вполне походил на коренных жителей, так как носил галстук-шнурок и ковбойские сапоги. Любитель поболтать, он поведал мне, что лет десять работал в Калгари, а потом, в 1989 году, отправился в отпуск в Монтану, и его покорили просторы, свет, безлюдие и эпическое величие здешних мест.
— Есть у меня шанс когда-нибудь увидеть Монтану своим левым глазом? — спросила я.
— До окончательного заживления должно пройти месяцев шесть, не меньше. Нам и правда пришлось провести сложнейшую микрохирургическую операцию сразу же, как только вы поступили, но нам удалось убрать абсолютно все осколки. Теперь это только вопрос времени. Глаз — это орган, наделенный удивительной способностью к регенерации. Я совершенно уверен, что зрение этим глазом у вас восстановится на восемьдесят, если не на все сто процентов. Врачи обычно высказываются осторожно. Мы не можем обещать и гарантировать чудеса. Но в вашем случае восстановление восьмидесяти процентов зрения — настоящее чудо.
Доктор Мензел приходил, чтобы осмотреть меня, два раза в неделю. Меня в кресле-каталке отвозили к нему в кабинет, снимали повязку, и я засовывала голову в напоминающий тиски аппарат, чтобы доктор мог вглядеться в глубины моего левого глаза и изучить повреждения, которые я ему нанесла. Доктор всегда был расположен к беседе и, казалось, не придавал особого значения тому, что я не слишком усердно поддерживала разговор. Так, я узнала практически все о небольшом ранчо, которое он держал невдалеке от Маунтин Фолс. И о том, что в прошлом он занимался разведением лошадей. И о его второй жене, которая раньше работала медсестрой в этой больнице, но теперь весьма успешно занималась массажем. И о том, что его дочь недавно поступила в Стэнфорд и сразу зарекомендовала себя математическим гением, так что ей даже обещали полную стипендию. И о том, что он сам в свободное время занимается живописью: «В основном абстрактной, в духе Ротко. Мне кажется, вам должен нравится Ротко…»
Почему? Потому что он тоже попытался наложить на себя руки?.. Правда, у него все получилось…
— Когда вам будет лучше, может, выберетесь как-нибудь к нам на ранчо, провести вечерок, поужинать… Должен сказать, профессор, выпускники Гарварда к нам сюда редко залетают, не говоря уж о писателях, авторах книг.
— Это была научная книга, такие никто не читает.
— Не скромничайте. Это была книга. Изданная в твердой обложке. О ней писали в серьезных газетах, были рецензии. Не надо умалять своих заслуг. Это очень большое достижение. Вам есть чем гордиться.
Я в очередной раз ничего не ответила. Доктор Мензел глубже заглянул мне в глаз. И спросил:
— Скажите, профессор, кто, по-вашему, крупнейший чешский писатель?
— Ныне живущий или умерший?
— Скажем, из умерших… потому что приз среди живых я отдал бы Кундере.
— Кафка, наверное.
— Кафка! Именно! Но постарайтесь не моргать, когда говорите.
— Может, мне лучше молчать.
— О, вы можете говорить… но не двигайте при этом ртом, потому что глаз тут же непроизвольно щурится. Речь, видите ли, непостижимым образом связана со зрением. То, что мы видим, выражаем словами. А то, что выражено словами, можно увидеть.
— Если только человек не слеп.
— Но и слепые могут видеть… как называл это Шекспир?..
— Очами души?
— Точно. Очи души способны увидеть все, даже если всего не видят. То, что мы воспринимаем посредством зрения, и то, что видим посредством восприятия… в этом заключается одна из величайших загадок человечества, вы согласны?
— Все заключается в восприятии.
— Справедливо. Но разве кто-то из нас может проникнуть во внутренние процессы чужого сознания? Я вот проник глубоко в вашу роговицу — и что я вижу?
— Повреждения?
— Рубцы. Грубые рубцы… и постепенное развитие рубцовой ткани. Глаз приспособится к этим следам травмы. Однако факт остается фактом: сам хрусталик безжалостно поврежден и в результате изменился. Он никогда уже не сможет воспринимать мир так, как раньше. Ведь источник восприятия — источник собственно зрения — кардинально изменился в результате воздействия на него.
— А как это связано с Кафкой?
— Ну, какую фразу Кафки чаще всего цитируют?
— «Проснувшись однажды утром, Грегор Замза обнаружил, что превратился в гигантского таракана»?
Доктор Мензел рассмеялся:
— Ну хорошо, а как насчет второй по частоте цитирования цитате?
— Скажите мне.
— «Когда мы всматриваемся друг в друга, чувствуешь ли ты боль, которая во мне существует? И что знаю я о твоей боли?»
Ого! Я закусила губу.
— Значит… когда вы всматриваетесь в мой поврежденный глаз, — спросила я, — вы видите боль?
— Конечно. Ваш «несчастный случай» есть следствие боли. Невыносимой, ужасной боли. Такое повреждение… никогда не исчезнет бесследно. Рубцовая ткань может сгладить, замаскировать его, может сделать жизнь сносной. И все же травма, подобная этой… да разве можно всерьез надеяться, что она будет полностью исцелена? Она меняет все. Восприятие мира меняется необратимо. Мир превращается в незнакомое, гнусное место: угрюмое, хаотичное, безжалостное. И мы уже не можем доверять ему, как прежде.
Это был единственный случай, когда доктор Мензел вдруг заговорил со мной так. Увидев, что я сразу замкнулась, он отныне сводил наши беседы к обсуждению моего зрения и поднимал мне настроение оптимистичными заявлениями, что совсем скоро позволит снять повязку. Офтальмолог понял, что я не настроена обсуждать то, что со мной случилось, что уж говорить о его возвышенных метафорах. Так что мы с доктором общались исключительно по делу, и я была ему благодарна за это.
Доктор Айрленд тоже говорила исключительно по делу. Эта миниатюрная женщина лет сорока обладала стройной, спортивной фигурой, а ее длинные рыжие волосы были заплетены в аккуратную косу. Она носила элегантные черные костюмы и, в отличие от других сотрудников больницы, никогда не надевала халат. Лишь однажды доктор Айрленд обмолвилась о том, что у нас общая альма-матер, так как она подготовила в Гарварде бакалаврскую работу, после чего перевелась на медицинский факультет в Дартмут. В отличие от доктора Мензела она никогда не распространялась о своей жизни за пределами больницы Маунтин Фолс, которую посещала дважды в неделю. Зато она настойчиво пыталась вовлечь меня в разговор о моем состоянии и настроении, несмотря на то что я упорно этому противилась.