Страница 16 из 42
Единственное, чего Бишару мог лишиться в результате усыновления Джедефа, так это своего наследства. Но из всех богатств мира смотритель пирамиды обладал не более чем солидным жалованием и большим дворцом, и его отцовство — или отсутствие такового — никак не угрожало этим благам. Поэтому он понял чувства Хени и сказал в свое оправдание:
— Нет, сын мой, я никогда не унижу его. Я назвал его своим сыном и не отрекусь от этих слов. Он будет записан среди учеников военной школы как Джедеф, сын Бишару, — он рассмеялся в своей обычной манере и, потирая руки, добавил: — Я заслужил эту честь.
Утерев слезу, скатившуюся по щеке, Хени возразил:
— Нет, ты заслужил милость владыки и его прощение.
11
Почти закончился месяц тут. Всего несколько дней осталось Джедефу провести в отцовском доме до отъезда на обучение военному ремеслу. Зайя ужасно нервничала. Пока она думала о двух долгих месяцах, которые ему придется прожить в школе, а потом о долгих годах, когда сможет встречаться с сыном только раз в месяц, приступы рассеянного смятения обуревали ее. Она не будет видеть его прекрасное лицо, не будет слышать звук любимого голоса… Ей казалось, что дом лишится благоденствия, а сама она — той уверенности, которую сын вселял в нее. Как жестока жизнь! Печаль омрачила ее душу задолго до появления причин для истинной грусти. Окутывающие складки боли угнетали ее, подобно волнам облаков, подгоняемых туманными ветрами темных и мрачных месяцев хатур и кияк.
Когда петух объявил о наступлении рассвета первого месяца ваба, Зайя проснулась и уселась в своей постели, снедаемая тоской. Страстным вздохом из мира уныния приветствовала она этот день. Потом Зайя встала с кровати и тихонько пошла к небольшой комнате Джедефа, чтобы разбудить и приласкать сына. Не желая беспокоить его, она вошла на цыпочках, и Гамурка встретил хозяйку радостным потягиванием. Но ее план был разрушен, когда она увидела, что Джедеф уже проснулся. Он тихо напевал гимн: «Мы дети Египта; мы потомки расы богов». Мальчик покинул объятия сна самостоятельно, повинуясь зову воинской службы. Из глубины своего сердца она окликнула сына: «Джедеф!» Он увидел, что мать на пороге, и бросился к ней, словно птица, летящая на утренний свет. Повиснув на ее шее, кончиком носа дотронулся до ее носа. Он уже вырос, стал почти мужчиной и не позволял себе чмокать материнские щеки губами, как в детстве. Хени однажды побранил его: «Лижешься, как Гамурка. Стыдись! Ты уже взрослый юноша, тебе не пристало распускать слюни».
— Пойдем, попрощаешься с отцом, — вздохнув, сказала Зайя.
Бишару крепко спал, громко храпел, покряхтывал, постанывал по-стариковски. Зайя стала трясти мужа одной рукой. Он сел, выпучив глаза:
— Кто? Где? Что случилось?
— Мальчик пришел попрощаться с тобой, Бишару, — рассмеялась Зайя, но глаза ее были полны слез.
Бишару протер глаза и поднялся со своего ложа.
— Джедеф, сын, ты уже уезжаешь? — спросил он. — Иди сюда, я благословлю тебя. Да защитит тебя владыка Пта! — Обняв Джедефа, Бишару продолжил: — Но наш Пта — покровитель ремесленников, а ты должен быть храбрым воином. Есть еще бог Сетх — он воитель, спас бога Ра от гигантского змея Атопи. Он покровитель фараонов. Хотя многие жрецы нынче и считают Сетха коварным убийцей, погубившим Озириса, но я не почитаю Озириса, владыку загробного мира. А Сетх храбр, это бог-сокол, бог жизни. Но самый главный — бог солнца Ра, и да сохранит тебя его свет, да согреют в походах его лучи, да спасет он твою голову от сабли недруга… Я предрекаю тебе большую воинскую славу, сын мой, а предсказания Бишару, подданного фараона, всегда сбываются. Отправляйся с богами Ра и Сетхом, а я помолюсь за тебя в святыне святынь.
Бишару крепко обнял юношу и отвернулся, чтобы Джедеф не увидел непрошеную слезу, скатившуюся по щеке отца. В дальней приемной зале они встретили собравшихся провожать брата Хени и Нафу. Нафа побранил его: — Эй, бесстрашный воин, повозка давно ждет! Сердце Зайи сжалось от острой тоски. Джедеф тонкими пальцами погладил ее по лицу. В его прекрасных глазах светилась любовь к матери. Что ж, мальчик вырос, пришло время разлуки. Джедеф сбежал к повозке. Обернулся, махнул рукой, и колеса застучали по камням мостовой. Мать все смотрела вслед сквозь пелену слез, пока повозка не растворилась в рассветной синеве.
12
С восходом солнца повозка прибыла в военную школу Мереаписа, самого прекрасного пригорода великого Мемфиса. Плац перед зданием уже был запружен мальчиками, надеявшимися на поступление, приехавшими в сопровождении одного или нескольких родственников. Каждый дожидался, когда его вызовут на смотр. Отбор был очень строгий. Юношей отбирали по росту, осанке, происхождению, по физической подготовке, даже по зубам — как коней. Тем утром площадь перед школой была похожа на ярмарку, где демонстрировались сила, выносливость, красота, а также богатство повозок, ибо только сыновья привилегированного сословия допускались служить в войсках фараона. Джедеф поначалу забеспокоился, озираясь по сторонам, но потом увидел лица знакомых и друзей — со многими из них он учился еще в начальной школе. Воспрянув духом, юноша улыбнулся, дожидаясь своей очереди. Глашатай выходил на крыльцо и выкликал имена. Те, кого отобрали, возвращались с видом победителей и прощались с родичами. Но были и печальные, унылые лица — испытания эти мальчики не выдержали.
Хени рассматривал толпу с суровым видом.
— Ты злишься на меня? — спросил Джедеф, глядя на старшего брата.
Хени положил ладони мальчику на плечи.
— Да защитит тебя владыка небесный, дорогой Джедеф, — сказал он. — Военное ремесло — священная профессия, но лишь до той поры, пока ты исполняешь свой долг и защищаешь родину и фараона. Но если воины идут в другие земли, начинают убивать, грабить и угонять в рабство, это, поверь мне, уже не доблесть и не талант, полученный от богов. Тебе, Джедеф, не стоит увлекаться показным величием возничих, между выездами и парадами пребывающих в праздности и не развивающих свой ум. Оттого и лбы у них узкие, что мозг не развит. Я уверен, Джедеф, что ты не оставишь ни одной из тех надежд, что воспылали в твоей душе. Что касается твоего нынешнего выбора и непоколебимой решимости осуществить задуманное, запомни: это повлечет за собой отказ от человеческих чувств и крах твоей творческой жизни.
Нафа же, как обычно, рассмеялся над словами брата:
— Правда в том, Хени, что ты восхваляешь непорочную жизнь в мудрости, которая присуща жрецам. Что до меня, я пою хвалу красоте и удовольствиям. Есть другие — это как раз солдаты, которые отвергают любые размышления и предпочитают грубую силу. Да восславится мать Изида за то, что наделила меня умом, видящим красоту в каждом цвете и любой вещи. И все же я должен признать, что не способен позаботиться о ком-то еще, кроме себя самого. В действительности, пространство для выбора между этими двумя жизнями — жреца и воина — доступно лишь тому, кто познал их обе и не имеет предубеждений против какой-либо из них. Однако найти такого мудрого судью невозможно…
Джедеф выслушал обоих братьев. Ему пригодятся в жизни эти наставления.
Наконец глашатай крикнул: «Джедеф, сын Бишару!» Сердце юноши екнуло. Нафа обнял брата:
— Прощай, Джедеф, ибо я думаю, что сегодня ты уже не вернешься с нами домой.
Хени тоже обнял младшего брата и прошептал: «Помни, мальчик, ты — сын Ра, зачатый от семени Его. Будь светел умом, мужествен делом, да защитит тебя наш владыка!» Что означали эти слова? Что было известно молодому жрецу о происхождении Джедефа? Или это было наитие? Или тайна о достойном преемнике фараона Хуфу — не из его династии — уже обросла слухами и легендами? Или в жреческих кругах знали, что божественный отрок, рожденный Руджедет в храме Ра, что в городе Он, не умерщвлен, а спасен? Загадка… Тайна… Но тогда Джедеф, прощаясь с Хени, не понял его слова, да и не придал им значения. Он вошел в стены академии и предстал перед лекарем и офицерами. Старший из них предложил юноше раздеться, снять даже набедренную повязку. Джедеф смутился, однако пришлось повиноваться. Его стали щупать, осматривать, заставили наклоняться, подпрыгивать, открывать рот. Пройдя через этот унизительный осмотр, Джедеф оделся, ответил на несколько ничего не значащих вопросов и, услышав скупое: «Принят», вне себя от радости выбежал на крыльцо, чтобы обрадовать братьев, но их повозки на площади уже не было. Это не огорчило юношу, и он вернулся в школу, где уже собирались отобранные слушатели, будущие воины царской стражи.