Мучения Минти Мэлоун

— Отличная мысль.

— Нет, не отличная. Джо вел себя отвратительно. Ужасно.

— Что он сделал?

— Я рассказала ему о встрече с Домиником, о том, как поняла, что ни в чем не виновата. А он обвинил меня в том, что я мелочная! Мелочная! Ты только представь! Сказал, что я сама навлекла на себя неприятности.

— Правда?

— Да. Сказал, что я хотела выйти за Доминика по одной причине: он был богат, хорошо одевался и прекрасно выглядел. Вот ублюдок!

— Но это же правда, Минти, — тихо произнесла Эмбер.

— Нет, неправда, — я была ошарашена. — Я хотела выйти за Доминика, потому что думала, он любит меня, выбрал меня среди всех. Мне это очень льстило. Я уже целую вечность ни с кем не встречалась.

— Но, Минти, Доминик плохо с тобой обращался. Все это видели. — Она опустила книгу. — И считали, что с его ужасным поведением ты миришься только потому, что он красавчик и у него хорошая работа.

— Не может быть, — во мне поднялась волна протеста. — Я мирилась с ним, потому что была слишком добра.

— Ну не настолько же, Минти, — поморщилась она, переворачивая страницу.

— Выходит, что настолько. По крайней мере, раньше так было. Но теперь я изменилась.

— Это заметно.

Я присела на краешек кровати и глубоко вздохнула:

— Знаешь, мне просто очень-очень не повезло, что я вообще познакомилась с Домиником.

— Нет такой вещи, как невезение, Минти. Есть правильный и неправильный выбор. Мне всегда казалось, что раз уж ты выбрала Доминика, у тебя имелись на то свои причины. Откровенно говоря, он был настоящим гадом.

— Неправда. Он мог быть милым. Иногда.

— Когда? — поинтересовалась она.

Пердита вытянула лапки, как две черные эластичные резинки, и блаженно перекатилась на спину.

— Он был очень щедр. Постоянно покупал мне что-нибудь. Сама знаешь. Дорогую одежду, ту сумку… и вообще, много всего.

— Минти, он их не тебе покупал. А себе. Чтобы рядом с ним ты выглядела «подобающе». Неужели ты не понимала? — спросила она, почесывая животик Пердиты. — Ты же не дура. Я в этом уверена.

— И мы прекрасно проводили выходные за городом.

— Но никогда не ездили туда, куда хотелось тебе. — Я вздохнула. — Гольф, рыбалка… Представляю, как тебе было весело.

— Он очень любил свою маму.

— И Джек Потрошитель тоже.

— Слушай, я не хочу говорить о Доминике. Все это уже в прошлом. Меня бесит, что Джо врет, дискриминирует меня…

— Ты хочешь сказать: клевещет, — поправила Эмбер. — Дискриминация — это совсем другое.

— Какая разница. Мы так чудесно проводили вечер, играли в настольный футбол. А он взял и все испортил. Из-за этой ссоры прекрасный вечер превратился в кошмар. Он говорил чудовищные вещи, — ярость вновь клокотала во мне. — Но я поставила его на место. Более того, — похвалилась я, — высказала все, что о нем думаю, не стесняясь в выражениях.

— О господи… Так позвони ему завтра и извинись.

— Что?

— Извинись перед ним утром и скажи, что была неправа. Похоже, ты на самом деле была неправа. К тому же и нагрубила.

— Но он тоже мне нагрубил! Он вел себя ужасно. Перевернул все с ног на голову. Выставил меня каким-то монстром.

— Позвони ему завтра.

— Это исключено.

— Ну, тогда послезавтра. Только обязательно извинись. Потому что, скажу честно, мне кажется, он был прав. Спокойной ночи, Минти.

И она выключила свет. Взяла и выключила свет! Оставила меня сидеть в темноте. Я была в бешенстве. И стала придумывать, какую бы гадость ей сказать. Но ничего равноценного в голову не приходило. Только когда я уже взялась за дверную ручку, меня осенило. Я измыслила нестерпимое оскорбление.

— Твоя кошка совсем разжирела, — выпалила я.

Т. С. Элиот[72] был прав. Апрель и вправду самый жестокий месяц. Если у вас депрессия, как у меня сейчас, при одном виде всех этих нелепо жизнерадостных нарциссов, покачивающих вульгарными головками, как проститутки на бульваре, вас уже тошнит. Вам становится хуже от одного их вида. И от вида тюльпанов тоже. А также этих тошнотворных сахарно-белых соцветий вишни, которые скоро порозовеют.

Радости весны прошли мимо меня: слишком много навалилось забот. Во-первых, папа вел себя очень странно. Во-вторых, я поссорилась с Джо, который мне раньше вроде бы нравился, и даже очень, а теперь не нравился совсем. В-третьих, я не разговаривала с Эмбер, потому что она посмела нагло меня поучать и тогда я обругала ее кошку, поскольку а) хотела сказать что-нибудь обидное и б) это была сущая правда. Кошка действительно разжирела. Но Эмбер лопалась от злости. Я попала в самое больное место. Поэтому теперь она ужасно дулась. Не выходила из своей комнаты — то есть моей комнаты, но это уже совсем другая история, — и я понятия не имела, что там делается. Прошло уже несколько дней, и все без изменений. Может, она обдумывала сюжет нового романа — упаси боже! — или зависала в Интернете. Так или иначе, со мной она разговаривать не желала.

Вот такая неприятная ситуация. Ледяное молчание уже начало меня напрягать. Наконец сегодня утром лед тронулся.

— Прости, Минти, — произнесла Эмбер с нехарактерным для нее, но все еще холодным смирением, спустившись на первый этаж. — По-моему, мне нужно перед тобой извиниться.

«Ничего себе!» — проскрипел Педро. Я тоже удивилась.

— Все в порядке, — сказала я, протягивая попугаю кусочек яблока. — Откуда тебе было знать, что Джо такой отморозок.

— Я не о Джо говорю, — сказала она. — И он не отморозок. По крайней мере, мне так кажется. Нет, я имею в виду Пердиту. У нее действительно… м-м-м… лишний вес.

— Ты хочешь сказать, она наела брюхо.

— Без подробностей, Минти.

— Открой глаза, так оно и есть.

Пердита сидела на подоконнике, подставив маленькую блестящую черную мордочку солнцу с выражением непостижимого блаженства. Она спрыгнула и пошла на кухню, держа хвост под углом девяносто градусов и громко мяуча — требовала еды.

— Все жиреет и жиреет, — задумчиво проговорила я.

Кошку уже заносило под тяжестью собственного веса. Она резко плюхнулась на пол, будто любое движение давалось ей с большим усилием.

— Да, слишком много сардинок, — признала Эмбер. — Вот в чем проблема. Она их обожает, но придется посадить ее на диету.

— Может, это возрастное? — предположила я. — Ты же говорила, что она опережает в развитии кошек своего возраста.

— Странно, что она не везде толстая, — озадачилась Эмбер и взглянула на меня. — Вроде только низ живота. О господи…

— Что?

— А если у нее опухоль? — На лице Эмбер застыл ужас. Глаза наполнились слезами. — Что, если у нее рак, Минти?

— Не глупи. У нее же ничего не болит. Вообще-то, вид у Пердиты был очень довольный.

Она легла на пол, перекатилась на бок, и живот перекатился тоже. Забавно. Я заметила, что соски у нее набухли и стали похожи на два ряда розовых пуговиц. А на мордочке блуждало виноватое, вроде как неуверенное выражение. И внезапно до меня дошло. Словно в голове включилась электрическая лампочка.

— Она залетела, — объявила я.

— Что за глупости, — фыркнула Эмбер. — Она сама еще ребенок.

— Нет, по-моему, она беременна, — повторила я. — И она уже не ребенок, а тинейджер. С какого возраста кошки беременеют?

— Не знаю, — ответила Эмбер. Потом исчезла, вернулась с книгой «Все о кошках» и стала лихорадочно перелистывать страницы. — Тут написано… с шести месяцев. — Она опустила книгу. — А Пердите, по меньшей мере, семь.

— Тогда все понятно. Она не жирная, а просто ждет котят. Лори же сказал, что нужно ее стерилизовать, а мы об этом не подумали. Забыли.

— Это ты виновата, Минти, — напала Эмбер.

— С каких это пор я должна заботиться о твоей кошке?

— У меня и без этого хлопот хватало.

— А у меня нет, что ли?

— Ты должна была мне напомнить.

— Ага.

— О'кей, о'кей, мы обе виноваты.

— Очень благородное решение, — похвалила я.

72

 Элиот Томас Стернз (1885-1965) — англо-американский поэт, лауреат Нобелевской премии (1948).