Страница 92 из 160
Он вскочил на ноги и рывком высвободил плащ.
— Нет, я этого не сделаю! — крикнул он огрубевшим от выпитом им окти голосом. — Я не женюсь ни на ней, ни на ком другом. Вы не можете меня заставить!
Он кинулся прочь через окаменевшую толпу, и никто не побеспокоился о том, чтобы его остановить.
6
Если жители деревни и наблюдали за происходящим, то они ничем не выдавали своего присутствия. Ветерок, поднявшийся сразу после восхода солнца, шевелил циновки в дверных проемах некоторых домов, но во тьме за ними не видно было даже следов движения.
Чимал шел с высоко поднятой головой, и шаги его были столь уверенными и быстрыми, что жрецы в длинных, до земли, одеяниях едва поспевали за ним. Когда они пришли за ним вскоре после наступления дня, его мать закричала, и то был единственный крик боли, как если бы она увидела его мгновенную смерть, Они стояли в дверях черные, как посланцы смерти, с оружием наготове — на случай, если он станет сопротивляться. Они потребовали его. У каждого при себе был маквакуитл — самое смертоносное из оружия ацтеков: лезвие черного стекла, насаженное на деревянную ручку, было настолько острым, что им можно было поразить человека в голову с первого удара. Но это оружие им не понадобилось. Чимал находился за домом, когда услышал их голоса. «Что ж, идемте в храм,» — сказал он, на ходу накинув на себя плащ и завязав его узлом. Молодым жрецам придется потрудиться, чтобы его развязать.
Он знал, что должен мучится страхом в ожидании того, что его ожидает в храме, однако по какой-то самому ему неведомой причине он испытывал душевный подъем. Не то чтобы он был счастлив — никто не стал бы испытывать счастье от встречи со жрецами, но ощущение собственной правоты было в нем настолько сильно, что темный призрак будущего отступил куда-то на задний план. Ок чувствовал себя так, как будто с разума его была снята тяжелая ноша — да так оно на самом деле и было. Впервые со времени его раннего детства ему не приходилось лгать себе, чтобы скрыть свои мысли. Он мог говорить то, что думал, не считаясь с общепринятым мнением. Он не знал, долго ли это будет продолжаться, но сейчас будущее его не беспокоило.
Они ждали его у пирамиды, и теперь он уже не мог идти самостоятельно. Жрецы преградили ему путь, а двое самых сильных взяли его за руки. Он не сделал попытки высвободиться, когда они повели его по ступеням в храм на вершине. Раньше ему не приходилось туда входить — обычно только жрецы проходили сквозь резные двери. Когда они остановились у входа, настроение его немного упало. Он отвернулся и посмотрел на долину. С этой высоты ему была видна вся река. Она возникала из зарослей деревьев на юге, прокладывала себе путь меж крутых берегов, ложилась границей между двух деревень, затем бежала среди золотого песка и исчезала у болота. За болотом поднимался барьер скал, а в отдалении он смог различить другие высокие горы…
— Введите его, — голос Китлаллатонака донесся из храма, и его подтолкнули к входу.
Верховный жрец сидел, скрестив ноги на резном камне перед статуей Коатлики. В полумраке храма богиня казалась до ужаса живой. Она была украшена драгоценностями и золотыми пластинками. Две ее головы смотрели на него, а руки — когти, казалось, приготовились к хватательному движению.
— Ты отказался повиноваться вождям клана, — громко сказал Верховный жрец.
Другой жрец отступил в сторону, позволяя Чималу приблизиться. Чимал подошел ближе и, сделав это, увидел, что Верховный жрец старше, чем ему казалось раньше. Его волосы, запачканные грязью и кровью и не мытые годами, производили пугающее впечатление, как и кровь на его символизирующей смерть одежде. Глубоко посаженные глаза жреца были водянистыми и красными, а шея сухая и морщинистая, как у индюшки. Его кожа была желтовато-пергаментного цвета, исключая те места, на которые попал красный порошок — средство для поддержания хорошего здоровья. Чимал посмотрел на жреца и ничего но ответил.
— Ты отказался повиноваться. Тебе известно наказание? — голос старика дрожал от злобы,
— Я не отказывался повиноваться, поэтому и наказания быть не может.
Жрец полупривстал в изумлении, услышав эти простые слова. Потом он вновь опустился на свое место, а глаза его сузились от гнева.
— Ты однажды уже говорил подобным образом и был избит, Чимал. Со жрецами не спорят.
— Я не спорю, преподобный Китлаллатонак, я просто пытаюсь объяснить случившееся…
— Мне не нравится, как звучит твое объяснение, — прервал его жрец. — Тебе неизвестно назначение этого места в мире? Тебя учили этому в школе храма, как и других мальчиков. Боги учат, жрецы переводят и объясняют их учение. Люди повинуются. Твой долг — повиноваться, и ничего другого ты делать не должен.
— Я исполняю свой долг. Я повинуюсь богам. Я не повинуюсь своим соплеменникам, когда они сами начинают вершить дела в мире богов. Повиноваться им означало бы впадать в грех, наказание за который — смерть. Поскольку я умирать не хочу, я повинуюсь богам даже тогда, когда смертные ополчаются против меня.
Жрец моргнул, потом указательным пальцем смахнул песчинку из уголка глаза.
— Каково бы ни было значение твоих слов, — проговорил он с сомнением в голосе, — это боги повелели тебе жениться.
— Нет, не боги, а люди пожелали этого. В священных книгах творится, что мужчины должны жениться ради плодородия и женщины должны выходить замуж ради плодородия. Но там не говорится, в каком возрасте они должны это делать, так же как не говорится и о том, что их должны принуждать к этому силой.
— Мужчины женятся в возрасте двадцати одного года, женщины выходят замуж в шестнадцать…
— Это обычай, но и только. И он не имеет ничего общего с законом.
— Раньше ты спорил, — холодно сказал жрец, — и тебя избили. Тебя могут избить снова…
— Бьют мальчиков, но вы не можете бить взрослого мужчину за то, что он говорит правду. Я прошу лишь позволить мне следовать закону богов — как можно наказывать меня за это?
— Принесите мне книги закона, — сказал жрец ожидающим. — Нужно показать ему правду раньше, чем он будет наказан. Я не помню подобных законов.
Чимал спокойно сказал:
— А я хорошо их помню. Они таковы, как я сказал. Жрец сидел прямо, сердито мигая на проникающий в храм солнечный луч. Этот луч света словно оживил память Чимала и он проговорил:
— Я помню также, что вы говорили нам о солнце и звездах, что читали по книгам. Солнце — это шар из кипящего газа, движимый богами, ведь так вы нам говорили? Или же вы говорили, что солнце оправлено в бриллиантовый обруч?
— Что это ты говоришь о солнце? — нахмурившись, спросил жрец.
— Ничего, — ответил Чимал. А про себя подумал: «Нечто такое, о чем не осмеливаюсь сказать вслух, иначе очень скоро я буду мертвым, как Попока, который первым увидел луч. Я тоже видел его, и он походил на сияние солнца, воды или драгоценного камня. Почему жрец не сказал им о том, что делает в небе вспышку света?» Жрецы вынесли книги, и он забыл о своих мыслях.
Книги были переплетены в человеческую кожу, были древними и достойными благовония: в дни празднеств жрецы читали куски из них. Сейчас они положили их на камень и удалились. Китлаллатонак пододвинул их к себе, взял верхнюю, потом другую.
— Ты хочешь читать вторую книгу Тецкатлипока, — сказал Чимал. — То, о чем я говорил, на тринадцатой или четырнадцатой странице.
Книга упала с громким стуком, а жрец устремил взгляд на Чимала:
— Откуда тебе это известно?
— Мне говорили, а я запоминал. Об этом говорили вслух, и я запомнил номера.
— Ты умеешь читать, вот почему тебе известно. Ты тайно пробирался в храм, чтобы читать запрещенные книги.
— Не будь глупцом, старик. Я раньше никогда не бывал в храме. Просто я помню, вот и все. — Удивление жреца было безмерным. — И я умею читать, если ты желаешь знать, Это тоже не запрещено. В школе я узнал числа, как и другие дети, научился писать свое имя — тоже, как и другие дети. Пока другие учились писать свои имена, я внимательно слушал звуки и заучивал буквы. Это оказалось очень просто.