Страница 19 из 40
И эта мысль мучила каждого из тридцати шести оставшихся до самого конца.
***
Все наконец завершилось. Настал день, когда реактор, этот гигантский атмосферный завод, вздохнул в полную силу. Теперь и зоне реактора всегда будут дуть постоянные ветры. Атмосфера Юнги постепенно станет избавляться от метана и насыщаться углекислотой и влагой. Затем настанет черед хлореллы, а вслед за ней на Юнгу придет жизнь, придут люди. Это случится не скоро. Пройдет лет пятьдесят или даже больше. Многие из нас этого уже не увидят.
Сегодня мы можем навсегда улетать с Юнги. Не знаю, вернется ли кто-нибудь из нас к своим прежним занятиям, станет ли таким как прежде. Наверное, нет. Скорее всего нет. Пережитое останется с нами до последних дней. И с каждым из нас навсегда останется Юнга, ее ураганы, все, что случилось на этой планете.
Но теперь мы можем быть свободны. Цена искупления оказалась высокой, но мы уплатили ее сполна. Перед нами — реактор, творение рук наших, результат наших усилий, созданный для людей и во имя людей.
Конечно, до конца преступление не может искупить ничто. Но мысль о совершенном здесь нашими руками будет теперь помогать каждому из нас. По сути, Юнга была не наказанием, нет, спасением для каждого из нас. Спасением от самих себя, от мучительных угрызений совести.
…Только сейчас мы узнали, что право улететь с Юнги получили не все. Двое должны остаться. Не буду называть их имен, не имею права этого делать. Те двое, что никогда не рассказывали о себе. Вероятно, они имели на то причины. Может быть, они совершили что-то страшное. Возможно, их преступление было умышленным Никто из нас никогда не видел человека, совершившего умышленное зло.
Цена искупления, которую они определили себе, еще не уплачена. Она огромна, эта цена. Узнав ее, мы испытали ужас.
Для этих двоих искупление наступит только тогда, когда на Юнгу придет жизнь. Когда это произойдет? Через пятьдесят лет? Больше? Значит, для них уже никогда?..
То, что мы узнали на Юнге, изменило все. Постепенно и трудно каждый из нас пришел к мысли о невозможности совершения еще одного преступления ради искупления первого. И у каждого перед глазами стоял Косовский. Пусть вероятность присутствия разума на Юнге исчезающе мала, но вправе ли мы исключить эту малость? Мы еще задолго до окончания работ решили, что реактор должен быть построен и испытан, а затем остановлен на то время, которое потребуется для поисков истины. Пусть нам придется провести на планете еще какое-то время, каждый смирился с такой возможностью.
Только все стало иначе, когда мы узнали о тех двоих. Они ушли из гостиной, словно предоставляя нам право действия. Но у кого из нас теперь хватит решимости совершить задуманное? Остановить реактор — значит лишить этих двоих последней надежды оборвать последнюю нить, связывающую их с большим миром…
Над посадочной площадкой засветился ореол ионизированного газа. Площадка готова к приему пассажирского модуля. Через четверть часа он будет здесь. В тот же момент произошло еще что-то. Мы даже не сразу поняли, что именно.
Стало необычно тихо. Смолк могучий мерный гул, к которому мы уже успели привыкнуть. Реактор перестал работать, и у каждого в мозгу мелькнула страшная мысль о новой катастрофе. Мы бросились в Центральный пост, бежали по коридорам, задыхаясь от спешки и страха. У распахнутых дверей огромного зала мы остановились.
Те двое ждали нас здесь. Это они избавили нас от тяжкого бремени решения.
Они сами выключили реактор.
ДИМИТР ПЕЕВ
АБЕРАЦИО ИКТУС *
Роман
– С
мотри, ему стало легко! Нет, дорогой, еще слишком рано… А если правда такова, если Сивков действительно вышел, а смерть наступила после его ухода по какой-то другой причине, не связанной с ним?
— Значит, уходя из квартиры, вы не встретили никого?
— Никого. Никто мне не встретился, и ни с кем я не разговаривал.
— А мужа Пепи вы знали лично?
— Нет, я никогда его не видел.
— Плохо.
— Почему?
— Потому что, судя по вашему рассказу, вы являетесь последним человеком, кто видел Пепи живой.
— Как живой?! Что вы хотите этим сказать? Разве она мертва?
Антонов посмотрел ему в глаза.
— На другой день ее нашли мертвой в квартире. Отравленной. А вы ужинали вместе с ней…
— Вы меня подозреваете? Меня?
— А кого же подозревать?
— Но я же… — Сивков начал оглядываться, будто искал в комнате аргументы для доказательства своей невиновности. — Я… правда, изменял своей жене… У меня было намерение провести и эту ночь с Пепи. Но почему я должен был ее убивать? Она была жива, жива и здорова, когда я уходил… Хотя и очень испугана.
— Допустим, что она была жива. Многие яды действуют с запозданием…
— Нет, нет, я не давал ей никакого яду. У меня нет такого. Откуда?.. Да и зачем мне?.. Для этого ли я пришел к ней на ночь, чтобы отравить ее? Это какая-то бессмыслица!
— Хотя, — Антонов продолжал, словно не слыша его слов, — вы могли уйти после убийства Пепи…
— Нет, — начал повышать голос Сивков. — Нет! Это неправда!
— Что здесь неправда?
— Что я ее убил!
— А то, что вы ушли после “того”?
— И это неправда. Она была здоровой, совсем живой…
Как это так, может ли быть человек “совсем живым”?
А почему бы и нет? Человек, которому дали яд, уже не “совсем живой”. Но не об этом сейчас подумал Сивков. Консулов взглядом указал ему на протокол. “Давай заново распишемся, покажем ему, что он снова врет”. Так они с Антоновым поступали не раз. По его едва уловимой улыбке было видно, что он доволен допросом и что он не сомневается в виновности Сивкова. Разве для этого не было оснований?
А если… если он невиновен? Если он в самом деле не врет? Разве это невозможно? Почему невозможно? Муж его опознал, звонил, ждал его и увидел. Но не открылся ему. В этом тоже есть своя “мужская логика”: “Почему бы мне не воспользоваться этим случаем? Каждый бы воспользовался этим. И я тоже. А эта сучка так платит мне за все, что я для нее сделал!” Да, но Бедросян был во Врачанском округе. Тогда кто-то другой, бывший любовник, брошенный Пепи? Возможно ли это? Возможно, но крайне неприятно Для следствия. Насколько спокойнее идти к Биневу, взять ордер на арест, а потом, если Сивков окажется невиновен… приносим наши извинения, сожалеем! Да, спокойно для Антонова-подполковника, а для человека Антонова? Не будет ли он потом чувствовать себя подлецом, который ради своего личного служебного спокойствия действовал по-чиновничьи?
Сивков смотрел на него с напряженным ожиданием. Да, он хорошо понимал, что сейчас решается его судьба… Антонов долго и пристально рассматривал его, пока Сивков не отвел взгляд в сторону. В его глазах Антонов не нашел ничего. Может быть, какое-то покорство — либо перед судьбой, либо перед силой?
С тех пор как его “взяли” в аэропорту, они непрерывно атаковали Сивкова вопросами, молчанием, изобличением во лжи, угрозой судебной ответственности за дачу ложных показаний. Сейчас этот красавец, с усами и бакенбардами, этот покоритель женских сердец, чувствовал себя как загнанный зверь. Может быть, дать ему время подумать, прийти в себя? Но о чем здесь думать? Разве не пора “кончать” с ним? Подвести его к самопризнанию? А если ему не в чем сознаваться?..
— А сейчас распишитесь.
На этот раз Сивков расписался без каких-либо вопросов и колебаний.
— Когда вы были у Пепи, сколько раз звонили в дверь?
— Но я вам уже сказал: три раза.
— Хорошо, распишитесь заново. Ясно…
Сивков поколебался, ему ничего не было “ясно”:
— Не удивляйтесь, мы действуем по правилу: под каждой ложью подпись.
— Почему вы мне не верите! Только один раз звонили — три длинных звонка. Я распишусь…
Этот Сивков был плохим артистом. До сих пор он так горячо не отстаивал своих показаний. Означало ли это, что сейчас он говорит правду?