Страница 8 из 69
Я помог Лизе спустить по ступеням коляску, где сопел ее ненаглядный, и она, важно кивнув, с некоторым усилием вывезла ее на асфальтированную дорожку, ведущую в сторону проспекта. Лиза мне всегда нравилась, а рождение ребенка начисто убило в ней с трудом скрываемое беспокойство, свойственное девушкам ее возраста. Теперь она была крепко привязана к миру, в котором еще год назад пыталась высмотреть что-то запредельное. Моя же дурочка Зоя…
Я решительно взялся за протоколы и к сумеркам переписал практически все. В перерыве, перекусив бутербродами и кофе и покурив с Ани Дезье, исторической писательницей с шестнадцатого, я помог лысому Диме из четырнадцатой квартиры сменить покрышку на его «шевроле». Пока мы там кряхтели, художник забрал Лизу и внука, а вместо них выполз Чуйко со своей овчаркой, пьяный в дым; потянулся народ с работы, и, наконец, вернулся Поль. По обыкновению, сейчас он поставит машину, заглянет к себе на первый, вымоет руки, влезет под душ, сделает пару звонков и, прежде чем залечь перед видушкой, выйдет на часок ко мне на вахту — потолковать о делах и скорее всего пропустить глоток-другой.
Мы сидели с Полем перед подъездом, под прожектором, освещавшим стоянку, на скамейке, которую мой сменщик Полицай Кузьмич собственноручно сколотил прошлой осенью под зарешеченным окном вестибюля, за которым находился наш пост.
Сын нигерийской саванны, он же предприниматель-мясоторговец и бывший студент-биолог, в тулупе до пят и шапке-ушанке, надвинутой на глаза, цедил из пластикового стакана водку «Попов», смешанную с ананасовым соком. Я пить отказался, съел два ледяных банана, полплитки шоколада и кусок сыра, а теперь, вполуха слушая Поля, курил и накачивался кофе перед бессонной ночью, краем глаза следя за входом. Поль в который уже раз за эти три месяца допрашивал меня — не пора ли ему жениться? Дело в том, что в новогоднюю ночь он познакомился с девушкой Ионной, она ему нравится, но есть проблема. Девушку шокирует профессия Поля, однако и от подарков она не отказывается.
— Она оставалась у тебя ночевать? — спросил я. Поль подумал и кивнул, расплываясь в дурацкой улыбке.
— И как?
— Тримендес! — Поль со свистом втянул воздух.
— При чем же тут то, что ты торгуешь мясом?
— Ему кажется, что это портит мой имидж.
— Кому это — «ему»?
— У девушки есть отец. Фазер.
— А кто этот фазер?
— Бизнес, — коротко ответил Поль. — И у него трудности с налоговой.
— А у тебя?
— У меня все о'кей.
— Так женись. У отца одной заботой будет меньше.
— Он боится…
— Кто — «он»?
— Нонночка.
— Чего это?
— Что у меня будут трудности.
— Тогда не женись.
— Ай лав хе.
— А она?.
— Йеа! — Поль тряхнул остриженной под ноль головой.
— Ну так женись…
Наш диалог, чем-то напоминавший переговорный процесс по вопросу о вступлении в НАТО, прервал все тот же шотландский терьер по имени Стивен. Он уселся прямо передо мной и, не мигая, стал гипнотизировать мою левую руку, в которой был зажат ломтик голландского сыра. Я застыл, скосив глаза, и на другом конце длинного поводка обнаружил дочь Сабины Георгиевны в накинутой на плечи кроличьей серой шубейке, но в комнатных тапочках. Женщина на нас не смотрела.
Подняв расстроенное лицо к мутному небу, она беззвучно шевелила губами.
Я украдкой протянул псу сыр. Он мгновенно его проглотил, облизнулся и снова выразительно уставился мне в глаза.
— Водочки плеснуть, май фани литл папи? — ласково осведомился Поль.
Стивен зарычал.
Женщина обернулась. Я увидел припухшие веки без ресниц, маленький, крепко сжатый рот и голую короткую шею, криво прикрытую фланелевым халатом.
— Иди погуляй, Степан, — бесцветным тонким голосом произнесла Евгения Александровна, — не приставай к людям.
Она шагнула к неподвижному, как изваяние, псу, нагнулась, тяжело вздохнув, и щелкнула замком карабина на ошейнике. При этом шубка ее соскользнула с плеч, женщина уронила поводок и неуклюже покачнулась, разгибая спину. «Гулять!» — повторила она и, отвернувшись, стала поправлять шубу.
Я шепнул скотчу: «Давай!» — и одновременно сунул в его пасть еще кусок сыра, затем поднял поводок и подал его женщине. Когда Стивен скрылся среди машин, Поль вдруг встрепенулся и галантно уступил Евгении Александровне свое место. Она кивнула и уселась со мной рядом, а Поль, прихватив с собой недопитый «Попов», отправился к себе — ждать звонка от девушки Нонны. Не исключено, что еще сегодня я ее увижу…
— Сигарету? — спросил я женщину.
— Я не курю, — последовал ответ. Мы с минуту молчали, глядя на снующего между колес Степана.
— Как чувствует себя ваша матушка? — решился я прервать паузу.
Женщина вдруг коротко и зло засмеялась, затем спохватилась и вежливо ответила:
— Уже лучше, спасибо.
— И все-таки? Что говорят врачи?
— Ночью у нее был легкий сердечный спазм, а под утро она нас всех подняла с постели, — проговорила женщина. — В восемь муж вызвал «скорую» и ушел по делам… Павлуша… Павел Николаевич очень огорчился. Когда мама болеет, в доме никому нет ни минуты покоя… Она очень требовательна и невыносимо капризна.
— Ну, — проговорил я примирительно, вспомнив жизнерадостный взгляд Сабины Георгиевны, — люди ее возраста трудно переносят недомогания, особенно ранней весной.
— Вы так полагаете? — иронично спросила женщина и, обрывая беседу, вдруг закричала:
— Степан, ко мне! Домой!
Стивен-Степан никак не реагировал.
— Степан! — с досадой повторила Евгения Александровна. — Ну и упрямец, — пробормотала она, — под стать своей хозяйке. Я ухожу! А ты, непослушный пес, оставайся…
Женщина встала и шагнула к входной двери. Степан в это время уже сидел у моей ноги, преданно глядя на скамью, где в салфетке горбились остатки сыра.
— Иди-ка, друг, к хворой Сабине, — сказал я едва слышно, угощая пса. — Не заставляй людей нервничать.
Вскоре и я вернулся в подъезд, скрылся в своем закутке и развернул «Московские новости». На часах было восемь тридцать пять. Все кому положено уже вернулись. Те же, кто рискнул выбраться из теплого логова в сырую ночь, явятся еще не скоро. Псы нагулялись, а кошки улеглись спать. Папа-бизнесмен привез свою Нонночку в гости к Полю на дребезжащем дизельном «мерседесе», но я вновь не разглядел ее, занятый беседой с писательницей Дезье, снова выбравшейся покурить и потрепаться.
Без десяти одиннадцать мимо меня, не здороваясь, с торжественно-озабоченным лицом проследовал Павел Николаевич Романов. Пальто его пониже пухлой спины было заляпано грязным снегом, ботинки чавкали с детским голодным звуком; в одной руке он сжимал початую сдобную булку, в другой покачивался портфельчик. Из красно-коричневой свиной потертой кожи, вроде тех, с которыми в тридцатые чиновники известного ведомства исправно бегали на службу, так же поздно возвращаясь к семейному очагу.
Странная у него была походка — семенящая, вприпрыжку, и в то же время он ухитрялся косолапить и шаркать подошвами, будто на плечах у Павла Николаевича лежал неподъемный груз.
Глава 3
Я и помыслить не мог, сдавая поутру следующего дня дежурство Анне Петровне, что мое размеренное существование ночного портье закончилось.
В тот самый момент, когда распаренный, опаздывающий почти на час, с головой, гудящей, как сталеплавильный цех, после беспокойной ночи, я влетел в одну из комнат следственного управления, где проходила моя практика, — Сабина Георгиевна Новак нажимала кнопку звонка квартиры Плетневых. Под мышкой у нее, завернутая в газету, находилась книга Стивена Кинга «Бессонница».
Дверь открыла Фаина Антоновна и приветливо улыбнулась гостье.
— Прошу, — проговорила Плетнева, — у нас как раз пауза. Можно попить кофейку. Ванька заснул…
Они прошли на кухню, где на плите уже вскипал чайник, а на столе, на полотняных салфетках, по обе стороны от вазочки с крекерами стояли фарфоровые чашки, сахарница и банка растворимого «Максвелл».