Страница 6 из 69
Я уже изготовился было поупражняться в каллиграфии, как к дому вновь подкатила «скорая». Время я зафиксировал: десять ноль пять.
На сей раз это был «реанимобиль», ядовито-лимонный и чистенький, как с витрины автосалона. На стоянку он влетел на бешеной скорости, с включенной мигалкой, и лихо втиснулся между «Нивой» моего приятеля Поля и ржавой «Таврией», забытой у подъезда загульным гостем из пятнадцатой. Дверцы мягко щелкнули, а затем деликатно отворилась входная дверь подъезда.
Я с любопытством оглядел вошедших. Это была настоящая медицина. По высшему классу. Женщина-реаниматор в холодно блестящих очках и накрахмаленной шапочке держала в объятиях новенький бикс, а аккуратно одетый медбрат чинно остановился позади нее в двух шагах. Процессию замыкал дюжий санитар с каким-то аппаратом в чехле.
Женщина обратила ко мне симпатичное сорокалетнее лицо и озабоченно спросила:
— Простите, на каком этаже двадцать четвертая?
— На шестом.
— Спасибо, — кивнула докторша и коротко бросила санитару:
— Витя, подождите пока в машине.
Группа разделилась, а я призадумался. Кого это в двадцать четвертой могло так прихватить? С месяц назад туда въехало новое семейство: муж с женой, их отпрыск, пожилая дама и пес. Скорее всего очередная мартовская магнитная буря припечатала старушку, решил я, но сейчас же усомнился, потому что буквально накануне видел ее в добром здравии, бодро прогуливающейся со своим скотч-терьером. Однако чего не бывает в такую хлябь.
Честно говоря, лишь пес привлек мое внимание к новым жильцам. Скотчи — единственная глубокоуважаемая мной порода, а черно-пестрый Стивен был, без сомнения, лидером всех виденных мной шотландских терьеров. С широкой грудью, прямой спиной и тяжелой мордой, невозмутим и абсолютно независим, он был в самом соку, мужчина что надо; овчарка полоумной супружеской пары Чуйко из шестьдесят первой, пол которой я так и не смог установить в течение года, пока продолжались мои дежурства в этом подъезде, сразу это почувствовала и поджала хвост. Скотч, однако, ни разу не повернул в ее сторону горбоносую морду, двигаясь точно по линии выбранного им самим маршрута. Только с пожилой дамой Стивен прогуливался без поводка, остальные же члены семейства выводили его взнузданным. Похоже, с ними он вел себя несколько иначе, чем с хозяйкой…
Я вышел покурить к «скорой». Она стояла замерев, похожая на яичный желток в тарелке с остывшей овсянкой. Санитар щелкнул дверцей и, разминая сигарету без фильтра, подошел ко мне.
— Много вызовов? — спросил я, чиркая зажигалкой перед его носатым, слегка опухшим лицом.
— Второй, — отвечал он коротко.
— А первый? — поинтересовался я.
— Довезли, — доложил санитар. — Обширный инфаркт. Дважды уже в машине запускали сердце. Между прочим, у нашей бригады сегодня первый выезд. — Санитар швырнул окурок в голые кусты. — Мы в городе — третья по счету реанимационная машина. Две другие работают уже с месяц. А всего будет шесть — по одной на округ.
— С почином, значит?
— Вчера уже отметили, — сообщил он и, передернув плечами, нырнул обратно в микроавтобус.
Я вернулся к своим протоколам. Прошло не меньше получаса, а пожилую даму все не несли. А с чего, собственно, я взял, что именно ее? И вообще, какое мне дело? Я об этой квартире даже думать не хотел; то, что там произошло в конце прошлого года, все еще болезненно отзывалось во мне. Цифра «двадцать четыре» теперь была прочно связана для меня с девушкой по имени Зоя Оглоблина, в которой мне нравились молочный запах, деревенское упрямство и беззащитная глупость. У нее было прелестное, всегда удивленное лицо, упругая попка и абрикосовый шелковистый живот.
Мне навсегда запомнилось, как я прижимал ее к себе, дрожащую и полуголую, когда тащил вниз с антресолей старого шкафа, стоявшего в одной из комнат квартиры — той самой, куда уже дважды сегодня наведалась «скорая». Как она упиралась и взвизгивала, и тем не менее мне удалось переправить девушку в свою берлогу кружным путем: по темному коридору двадцать четвертой в соседнюю двадцать третью, а затем на балкон — и вниз, через люк пожарной лестницы. Пока мы разбирались с ее соседом, Зоя, вцепившись в табурет, просидела у меня на кухне, и лишь нашему участковому старшему лейтенанту Домушнику удалось заставить ее надеть мою рубашку и шлепанцы и вернуться к месту жительства. Вел он ее бережно, как молодую вдову за гробом. Вот тогда-то, у двери двадцать четвертой, я и обнял мою пастушку в последний раз.
Странная, отдающая какой-то замогильной жутью история, случившаяся в тот поздний осенний вечер, не только заставила Зою навсегда исчезнуть из моей жизни. Мне впервые довелось столкнуться с темной, разрушительной и злобной изнанкой человеческого сознания.
Я почувствовал неладное почти сразу после памятного бессмысленного убийства жены Македонова, хозяина двадцать третьей квартиры, находившейся в одном тамбуре с Зоиной двадцать четвертой. Женщине особым ударом сломали позвоночник в закутке на лестничной площадке, где за хриплой дверью располагался мусоропровод. С чего я взял, что существует связь между этим убийством и смертью отца Зои, после которой ей досталась двадцать четвертая, — одному Богу известно. Но связь была, и некоторые странности в поведении Македонова заставили меня пристально наблюдать за соседом моей девушки, а в один из вечеров даже покинуть пост, подняться на шестой этаж, имея в качестве оружия рассверленную болванку, которая когда-то была офицерским «вальтером», и довольно необычным способом проникнуть в квартиру Македонова, который к тому времени, вскрыв дверь, уже находился в двадцать четвертой. Обрывки разговора, который мне удалось там услышать, довершили картину… Но только Зоя-то, бедная моя пастушка, была тут совершенно ни при чем, хотя от страха окончательно потеряла голову. А сам я и подавно оказался в этом криминальном уравнении за скобками.
К вечеру следующего дня Зоя уехала к матери в Краснопольск, а через неделю оттуда заявился ее отчим и сообщил, что двадцать четвертая продается.
Пятнадцатого января моя любовь вышла замуж за какого-то там местного фермера, а вскоре в нашем доме возникли новые жильцы…
Наконец-то загудел лифт и появились реаниматоры. Никого они не эвакуировали, однако у докторши было несколько огорченное лицо. Судя по нему, больной не оправдал ее ожиданий. Женщина-врач вежливо попрощалась, а медбрат стрельнул сигаретку, с укоризной заметив: «Экая упрямая, однако, старуха!»
«Скорая» отбыла восвояси, а я решил, что все-таки причиной вызовов была именно пожилая дама со скотч-терьером.
Положительно, эта квартира на шестом не даст мне сегодня заняться делом; как ни крути, я не могу выбросить ее из головы.
Двадцать четвертая недолго простояла пустой. Зато двадцать третья и по сей день опечатана, ее хозяин до сих пор под следствием; мне же пришлось фигурировать в деле в качестве основного свидетеля. Должен заметить, это было еще то удовольствие. Казимир Борисович Македонов был привлечен по обвинению в убийстве жены и в покушении на жизнь Зои Анатольевны Оглоблиной. Вел дело сам начальник следственного управления прокуратуры, и я честно выложил все, что знал. Вплоть до того, почему оказался в полночь в двадцать четвертой. Я позволил себе даже высказать собственные предположения относительно того, почему преступник был прикован наручниками к батарее парового отопления на кухне и кто, помимо него, нанес в этот вечер визит в злополучную квартиру.
Старший советник юстиции выслушал все с большим любопытством, после чего меня больше не вызывали. Участковый Домушник посоветовал мне поменьше фантазировать, сославшись на то, что правосудие само разберется в этой запутанной истории, а нам, рядовым гражданам, лучше бы заняться частной жизнью. Которая все-таки лучше никакой.
Частной жизни, помимо работы и посещения лекций и семинаров, у меня в этот период не было, но я заткнулся, здраво рассудив, что раз нет трупа — нет и факта преступления. Зои также больше нет, и чего уж тут слезу точить. Поль по этому поводу глубокомысленно заметил: "Женщин много, а ты, Джордж, у себя один.