Страница 52 из 69
Я зафиксировал, что Павлуша с отпрыском спускались дважды и оба раза волокли с собой картонные коробки, полные домашнего барахла. Все это пошло в полупустой контейнер. Романов был в спортивном костюме и комнатных тапочках, его чадо — в кроссовках без шнурков и распахнутой куртке.
У меня было достаточно времени, чтобы спокойно за ними понаблюдать. С час назад закончился крестный ход в сороковую: весьма крутые обитатели этой квартиры выдавали замуж дочь. Это событие само по себе обещало мне беспокойную смену, а тут еще мысли о Сабине. Павлуша со своими коробками появился как раз в паузе — жених повез невесту официально сочетаться, и свадебный поезд еще не возвращался. Я почти сразу бросил следить за этим людским водоворотом, махнув рукой на машины и орущих гостей. Их было невообразимое количество для средних размеров трехкомнатной квартиры, и все они казались мне на одно лицо: крепкие мужчины в дымчатых очках и коже и надушенные блондинки с цветами. Я надеялся — и так оно позже и оказалось, — что сама свадьба состоится в каком-нибудь ресторане и закончится к завтрашнему вечеру, а сюда возвратятся только те, кого я знаю в лицо, и мне не придется каждые пять минут сцепляться с поздними посетителями.
Я курил на ступенях, когда мимо меня пронесся парнишка Романовых, прижимая к груди магнитофон, а сверху донесся гортанный крик его папаши: «Коля, к шести как штык дома! И ни секундой позже!» Шумно отъехал свадебный кортеж — я насчитал одиннадцать иномарок, из них четыре «мерса». Жизнь бурлила, двери подъезда беспрерывно хлопали, и лишь две фигуры, как тени, проплыли передо мной, своей неспешностью как бы отвергая всю эту суету. Маленькая Лиза Плетнева покатила коляску на проспект, да Евгения Александровна, в темном платке, с отрешенным печальным лицом, вышла из дома с хозяйственной сумкой. Я хотел было заговорить с ней, но не решился и тогда, когда она возвратилась, нагруженная провизией.
Вся эта импровизация с похоронами Сабины поставила меня в дурацкое положение. Генеральная уборка квартиры — кажется, они там готовятся к ремонту.
Озабоченные немногословные Плетневы, скотч-терьер, сидящий у меня взаперти.
Похоже, что нам с Сабиной самое время выходить из подполья. Накануне я видел ее лишь мельком, она сообщила, что дала показания Трикозу, что ночью было неважно с сердцем и теперь она исправно лечится.
Коля Романов вскоре возвратился и проследовал к лифту, бросив на меня горделивый взгляд. Я уже сидел в своей загородке и слушал приемник. Через короткое время спустился художник Плетнев, чтобы забрать Лизу и ребенка. Он транспортировал их домой и возвратился ко мне покурить.
— Знаете, Егор, — сказал он, — полчаса назад нам звонила соседка по тамбуру. Из двадцать седьмой. Ее квартира всю зиму пустует, а сама она обитает у матери за городом. Ну помните, студенты у нее еще снимали…
— Помню, — ответил я. — Подходящая пара. Оба в очках, тихие, как мышки.
И такие же серенькие.
— Странная женщина все-таки, — повторил Плетнев, с досадой теребя бородку. — Выезжая, эти ребята оставили нам ключи… Допустим, это в порядке вещей. Соседка дала объявление о сдаче, указав наш номер; это также было бы терпимо, потому что звонили нечасто, и по ее просьбе мы записывали адреса или телефоны звонивших.
— Так поговорите с этой вашей соседкой.
— Я ей все объяснил: и то, что у нас в семье грудной ребенок, и то, что я занят, а звонят обычно поздно… Но неделю назад она расклеила на всех ближайших остановках новое объявление, где указала, в каком именно доме сдается квартира, и вновь дала наш телефон.
— И каков же результат? — спросил я.
— А таков, — мрачно ответил художник, — что завтра к нам явится некий господин за ключами. После обеда позвонил мужчина, мы переадресовали его к хозяйке, а вот сейчас она, в свою очередь, перезвонила и сообщила, что сдала комнату очень выгодно.
— Так отдайте ключи, и дело с концом.
— Егор, нас не будет дома весь день, — сказал Плетнев. — Я завтра работаю в комбинате, а жена с Лизой и внуком уезжают к родственникам Фаины Антоновны.
— К сожалению, и мой день напоминает расписание электричек, — проговорил я виновато. — Вы уж придумайте что-нибудь. Оставьте на вахте, Анна Петровна разберется. Оставьте на своей двери записку: «Ключи от двадцать седьмой у дежурного внизу». — Вся эта чепуха, связанная с чужими проблемами, начала мне надоедать.
— Но ведь совершенно незнакомый человек! Анна Петровна не вправе…
— А разве к вам явится тот, кого вы знаете? — перебил я художника. — Андрей Павлович, к черту эту вашу соседку. Не засоряйте голову. Оставьте ключи с утра на вахте и объясните ситуацию моей сменщице… Лучше выручите меня — посидите на вахте минут пяток, я выпущу Степана пробежаться.
— Бедная женщина, — вздохнул Плетнев. — Какая все-таки нелепая смерть…
«Господи! — подумал я, направляясь к лифту. — Какая-то полоумная соседка, ключи, чужая квартира».
Знал бы милейший Плетнев, где сейчас находится Сабина! Представляю его простодушную физиономию, когда через неделю он с ней столкнется у подъезда…"
Степан уже стоял на старте. У него было превосходное настроение — он разминал косточки перед прогул кой, сладострастно потягиваясь, и плевать ему было на шумные свадьбы и проблемы Плетневых. Он был свободной личностью и, кроме того, отлично знал, что Сабина жива-здорова, несмотря ни на что.
Я не захватил с собой поводка, решив дать Степану волю. Сам возвратится, умник чертов, когда набегается. Карман моей куртки оттягивал внушительный сверток, и там находилось то, что после прогулок привлекало его больше всего на свете, — бутерброд с посредственным пошехонским сыром.
Я распахнул входную дверь, и пес рванул по ступеням, едва не сбив с ног писательницу Ани Дезье. Приземистый, короткопалый, он обладал недюжинной силой, и хоть скотчей называют «джентльменами собачьего мира», по вечерам он вел себя как засидевшийся в пабе лондонский пролетарий. Пришлось извиниться за его манеры перед бельгийской романисткой.
— Ничего особенного, — милостиво произнесла Антонина, присаживаясь на скамью рядом со мной. — В моих книгах скотч-терьеров нет, потому что я как-то не касалась шотландской истории. Вот королевские доги — другое дело… Егор, отдайте мне этого пса, я слышала, его хозяйка трагически погибла… Вам известно, что говорил Анри Дешампа о скотч-терьерах?
Я не знал, кто такой этот Дешампа, но буквально утратил дар речи от бесцеремонности Антонины.
— Он заметил как-то, — продолжала писательница, — что эта собака самой природой предназначена для людей исключительных. Тех, кто обладает врожденным обаянием, сдержанностью и уважением к чувствам других. Я и прежде интересовалась этой породой, но вы ведь в курсе, Егор, что у меня постоянно жили коты.
— Очень сожалею, — проговорил я решительно, — но Степан завещан мне. К тому же у него еще тот характер. Он более похож на диких шотландских горцев, чем вы можете представить.
— Да? — Ани Дезье томно повела плечами и поднялась. — Как-то одиноко в квартире без живой души. Ранней весной мне всегда хочется чего-то особенного.
Она ушла, поскрипывая новым кожаным пальто, а я еще раз подумал, что весеннее безумие посетило наш дом несколько раньше назначенного природой срока.
Я держал Степана в поле зрения без малейших усилий. Он никуда не удирал, а кружил у колес припаркованных машин или шастал в кустах. Единственный раз он приблизился к мусорному баку и, подняв бородатую горбоносую морду, к чему-то принюхался. Легко было сообразить, что он учуял знакомый запах — что-то из вещей своей хозяйки. Я позвал его, опасаясь, как бы у него не возникло желание забраться в контейнер или вырыть тоннель под ним.
Подкатило такси, мерцая зеленым огоньком, и остановилось напротив нашего подъезда, а мы со Степаном возвратились на пост. Скотч сразу же принялся топтаться вокруг меня, намекая на ужин. Я выглянул на улицу — там вроде бы все было спокойно — и только приготовился накормить пса, как загудел лифт. Мой Приятель резво нырнул под стул, стоящий за барьером. Позднее я долго ломал голову, откуда Степану было знать, что на лифте спускается не кто иной, как Павел Николаевич Романов.