Дочь хранителя тайны

Пол без Фебы.

Нора едва не зарыдала — так страстно ей захотелось поговорить с Дэвидом. Он тоже постоянно тосковал о дочери, которую потерял. Столько фотографий, столько безмолвной, скрытой тоски. Нора еще раз перебрала снимки, разглядывая Пола-мальчика. Вот он ловит бейсбольный мяч, играет на пианино, дурачится под деревом на заднем дворе. Дэвид хранил эти воспоминания, сценки, которых Нора никогда не видела. Она просмотрела все еще раз, и еще, пытаясь представить себя в мире, каким его видел Дэвид.

Прошло два часа. Она проголодалась, но не могла заставить себя оторваться от своего занятия или хотя бы встать с пола. Множество фотографий. Их сын — и бесконечные анонимные девочки и девушки в том же возрасте. Нора всю жизнь, постоянно, чувствовала присутствие своей дочери — тенью за каждой из фотографий, снятых Дэвидом. Феба, потерянная при рождении, все время была где-то рядом. Казалось, за пару секунд до щелчка затвора она встала и вышла из комнаты и там все еще витал ее запах, чувствовалось движение потревоженного ею воздуха. Нора никому не говорила о своих ощущениях, опасаясь показаться сентиментальной и даже сумасшедшей. А сейчас у нее на глазах выступили слезы: ее потрясло, что и Дэвид глубоко страдал из-за смерти дочери. Он искал ее везде, в каждой девочке, в каждой девушке, — искал, но не находил.

Неожиданно в концентрические кольца тишины, окружавшей Нору, проникло отдаленное раскатистое шуршание гравия: к дому подъехал автомобиль. Кто это? Хлопнула дверца, зазвучали шаги, в доме раздался звонок. Она помотала головой, сглотнула, но не встала. Кто бы ни был, пусть уходит и приезжает потом или вообще не приезжает. Нора вытерла слезы. Кому бы она ни понадобилась, подождет. Хотя нет. Сегодня обещал заглянуть оценщик мебели. Нора прижала ладони к щекам и вошла в дом с заднего хода, задержавшись на минуту, чтобы плеснуть в лицо воды и пробежаться по волосам расческой. Звонок раздался еще раз.

Иду! — Она закрыла воду и пошла открывать.

Мебель была выдвинута на середину комнат и укрыта брезентом: завтра явятся маляры. Нора считала оставшиеся дни, прикидывая, успеет ли сделать все, что нужно. Вспомнила, мимолетно, безмятежные вечера в Шатенеф, где можно было поверить, что ее жизнь отныне раскроется навстречу спокойствию, как цветок навстречу солнцу.

Седая женщина с густыми, очень коротко стриженными волосами показалась Норе смутно знакомой. На ней были практичные, плотные темно-синие брюки и белый хлопковый джемпер с короткими рукавами. С первого же взгляда она производила впечатление человека организованного, рационального, который не тратит времени на чепуху, всегда берет ответственность на себя и добивается нужного результата. Тем не менее женщина молчала. Казалось, она не ожидала встретить здесь Нору и рассматривала ее так пристально, что та невольно скрестила на груди руки, словно пряча влажную от пота футболку и запачканные шорты. Нора посмотрела на другую сторону улицы, затем снова на женщину. Встретилась с ней взглядом, вгляделась в широко поставленные голубые, очень голубые глаза и внезапно все поняла.

У нее перехватило дыхание.

Каролина? Каролина Джил?

Женщина кивнула и на секунду прикрыла свои голубые глаза, будто подписав с Норой какое-то соглашение. Вот только о чем? Появление этой женщины из далекого, забытого прошлого взволновало ее сердце, вернуло в ту похожую на сон ночь, когда они с Дэвидом ехали в клинику по молчаливым, заваленным снегом улицам, а потом Каролина Джил давала ей наркоз, держала за руку во время схваток и говорила: «Смотрите на меня, на меня, миссис Генри, я здесь, я с вами, все идет хорошо». Ее голубые глаза и крепкое пожатие вплелись в ткань воспоминаний о родах так же глубоко, как абсурдно законопослушная езда Дэвида и первый, похожий на звук флейты, крик Пола.

Как вы здесь оказались? — спросила Нора. — Дэвид умер год назад.

Я знаю, — кивнула Каролина. — Знаю, и мне очень жаль. Послушайте, Нора... миссис Генри... мне нужно вам кое-что рассказать, и разговор предстоит трудный. Вы не уделите мне несколько минут? В любое подходящее время. Если сейчас неудобно, я приеду позже.

Она говорила настойчиво и твердо, и Нора, вопреки голосу рассудка, невольно отступила назад и пропустила Каролину Джил в дом. У стены стояли аккуратно запакованные, оклеенные скотчем коробки.

Прошу прощения за беспорядок. — Нора указала на мебель, сдвинутую в центр комнаты: — Жду маляров и оценщика мебели. Я выхожу замуж, — объяснила она, — и переезжаю.

В таком случае я рада, что успела вас поймать.

Зачем?Нора недоумевала, но, повинуясь требованиям гостеприимства, пригласила Каролину в кухню — только там можно было нормально сесть. Когда они молча проходили через столовую, Нора вспомнила внезапное исчезновение Каролины и связанный с ним скандал. Она дважды обернулась: от странного визита ей сделалось не по себе. На шее Каролины, на цепочке, висели солнечные очки. Черты ее лица с годами стали резче, нос и подбородок укрупнились. На работе ее наверняка уважают и побаиваются, решила Нора. Такой палец в рот не клади. Однако характер Каролины не имел ничего общего с растущей тревогой Норы. Каролина знала ее другим человеком — молодой, неуверенной в себе женщиной, с такой жизнью и прошлым, в которых особенно нечем гордиться.

Нора бросила в стаканы кубики льда и налила воды, а Каролина села за кухонный столик. Прямо над ее плечом, на доске, висела последняя записка Дэвида. Я починил краны в ванной. С днем рождения.Нора подумала о фотографиях в гараже, обо всем, что еще нужно успеть. Ей рассиживаться некогда.

У вас тут синешейки, — заметила Каролина, кивнув на разросшийся, одичавший сад.

Да. Я их много лет приманивала. Надеюсь, те, кто будет здесь жить, не перестанут их кормить.

Странно, должно быть, переезжать из дома, где прожил столько лет.

Все меняется. — Нора положила на стол две подставки, опустила на них стаканы и села. — Но вряд ли вы пришли говорить об этом.

Это верно.

Каролина отпила воды, а затем прижала ладони к столу — чтобы не дрожали руки. Но, когда гостья заговорила, ее голос звучал спокойно.

Нора... я могу называть вас Нора? Так я всегда о вас думала, все эти годы.

Нора кивнула, по-прежнему ничего не понимая и все больше пугаясь. Когда она сама в последний раз думала о Каролине Джил? Давным-давно, и только в связи с рождением Пола.

Нора, — Каролина словно прочитала ее мысли, — что вы помните о своих родах?

А почему вы спрашиваете? — в свою очередь поинтересовалась Нора, невольно отклоняясь назад, словно спасаясь от пристального взгляда Каролины, от подводного омута, в который ее затягивало, от своего страха перед тем, что ей предстоит услышать. — Зачем вы приехали и что это за расспросы?

Каролина ответила не фазу. Веселые голоса синешеек солнечными зайчиками плясали по кухне.

Простите, — сказала Каролина. — Просто я не знаю, как начать. Но... легкого пути все равно нет, поэтому лучше уж сразу. Нора, когда родились ваши близнецы, Феба и Пол, случилась одна вещь.

Да, — резко отозвалась Нора, вспоминая тоску, преследовавшую ее после родов, — тоску и радость, сплетенные воедино, и длинную трудную дорогу к сегодняшнему спокойствию.

Моя дочь умерла, — горько бросила она. — Вот что случилось.

Феба не умерла, — ровным голосом произнесла Каролина, глядя прямо на Нору, и та сразу перенеслась в то давнее мгновение, когда только за этот взгляд и можно было держаться в мире, полном боли. — Феба родилась с синдромом Дауна. Дэвид не сомневался в самом печальном прогнозе и попросил меня отвезти ее в луисвилльский интернат, куда обычно помещали таких детей. В 1964-м это было в порядке вещей. Большинство врачей посоветовали бы то же самое. Но я не смогла ее там оставить, забрала, увезла в Питтсбург и воспитала. Нора, — мягко закончила она, — Феба жива. У нее все очень хорошо.

Нора окаменела. Птицы в саду разливались трелями. Ей почему-то вспомнилось, как однажды в Испании она наступила на незакрепленную решетку канализационного стока. Шла себе беззаботно по солнечной улице, а потом р-р-раз! — и очутилась по пояс в канализации. Растянула лодыжку, в кровь расцарапала икры. «Все нормально, все нормально», — твердила она людям, которые помогли ей выбраться и отвели к врачу. Бодро, как ни в чем не бывало, глядя на кровь, сочащуюся из порезов: все нормально.И только потом, одна, в своей комнате, закрыв глаза и вновь пережив стремительное падение и свою беспомощность, заплакала. Сейчас она чувствовала то же самое. Задрожав всем телом, Нора ухватилась за край стола.