Дочь хранителя тайны

Она не ответила, вымыла тарелку и вилку, тщательно вытерла руки полотенцем. «Что за странная штука жизнь, — подумал Дэвид. — Надо же — снова оказаться в доме, где я был зачат, родился и вырос. И быть привязанным к собственной старой кровати девочкой, почти ребенком, такой грозной и далеко не невинной».

Она подошла, достала из его кармана бумажник и стала поочередно выкладывать на стол вещи: деньги, кредитные карточки, клочки бумажек с записями.

Здесь написано: фотограф. — Она рассматривала визитку в неверном пламени свечей.

И фотограф тоже, — кивнул он. — Читай дальше.

Ладно, — бросила она через мгновение, изучив удостоверение личности. — Ты врач. И чего? Мне-то что с того?

Из перетянутых резинкой волос выбилось несколько прядей; она привычно сдула их со щеки.

Я врач — значит, не причиню тебе зла. Первая заповедь: не навреди.Слышала?

Она кинула на него быстрый, оценивающий взгляд. Хмыкнула.

Плавали — знаем. Все так говорят. А сами только и норовят что навредить.

Он разглядывал ее небрежную прическу, ясные темные глаза.

У меня тут фотографии, Розмари... — Он дернул плечом, сквозь карман рубашки почувствовав острый край конверта. — Пожалуйста, посмотри. Это моя дочь, примерно твоего возраста.

Когда Розмари сунула руку в его карман, он вдохнул ее тепло и естественный, чистый запах. «Откуда же взялся тот сахаристый аромат?» — подумал он, вспоминая свой сон и поднос пирожных со взбитыми сливками, который пронесли мимо него на открытии выставки.

Как ее зовут? — поинтересовалась Розмари, по очереди рассмотрев фотографии.

Феба.

Феба. Она симпатичная. В честь мамы назвали?

Нет. — Дэвид вспомнил ночь, когда родились его дети, как Нора произнесла имена — и отключилась. Каролина услышала, запомнила и выполнила ее желание. — В честь двоюродной бабушки с материнской стороны. Я ее даже не знал.

А меня назвали в честь обеих бабушек, — тихо произнесла Розмари. Темная прядь опять упала на ее бледную щеку, и она резко отвела ее назад; палец в перчатке задержался около уха, и Дэвид почему-то представил ее у другого стола, под другой лампой, в окружении семьи. Ему захотелось обнять ее, отвести домой, защитить. — Роза — с папиной стороны, Мари — с маминой.

Твои родные знают, где ты? — спросил Дэвид.

Розмари мотнула головой:

Я к ним не вернусь. — В ее голосе странно сплетались тоска и злость. — Никогда. Не могу.

Она сидела за столом, сжимая кулаки, с мрачным, тревожным лицом, и выглядела совсем-совсем юной.

Почему? — спросил он.

Вновь мотнув головой, она постучала пальцем по фотографии Фебы:

Говорите, она моего возраста?

Думаю, да. Тебе сколько? Она родилась шестого марта 1964-го.

А я в феврале 1966-го. — Розмари положила снимок на стол. Ее руки немного дрожали. — Мама собиралась позвать гостей на мое шестнадцатилетие. Она у меня такая, знаете ли, любительница розовых оборочек.

Розмари сглотнула и уставилась в темное окно. Дэвиду хотелось утешить ее, как он часто хотел утешить других — Джун, свою мать, Нору, — но не мог, ни тогда, ни сейчас. Движение и неподвижность: в этом было нечто важное, требовавшее осмысления, но голова отказывалась соображать. Он будто застыл на одной из своих фотографий, в судьбоносном и очень болезненном моменте своей жизни. Он лишь однажды плакал по Джун: на склоне горы, на сыром вечернем ветру, когда стоял рядом с матерью над свежей могилой, одной рукой держал перед собой Библию и читал молитву. Мать тоже плакала и с того дня люто ненавидела ветер, а потом они спрятали горе поглубже и зажили дальше. Таков был порядок вещей, и никто его не оспаривал.

Феба — моя дочь, — заговорил он, поражаясь сам себе, но не имея сил сопротивляться

потребности рассказать свою историю, раскрыть секрет, который хранил столько лет. — Я не видел ее с момента рождения. — Дэвид помолчал, но все же заставил себя продолжить: — Я отдал ее, потому что у нее синдром Дауна. Я от нее отказался. И об этом никто не знает.

Розмари ожгла его потрясенным взглядом.

По-моему, это и называется «навредить», — сказала она.

Дэвид кивнул.

Оба долго молчали. Куда бы Дэвид ни посмотрел, все напоминало ему о родных: о теплом дыхании Джун на его щеке, о пении матери, раскладывавшей на столе чистое белье, о рассказах отца, звучавших в этих стенах. Никого теперь нет с ним, и дочери тоже. По старой привычке он пытался задушить отчаяние, но слезы текли по щекам, их нельзя было остановить. Он плакал о Джун и о том мгновении, когда Каролина Джил взяла Фебу и вышла из кабинета, а он смотрел ей вслед. Мрачная Розмари была безмолвна и неподвижна. Один раз они встретились глазами, и Дэвид не отвел взгляда: миг странной, но безусловной близости. Он вспомнил Каролину, наблюдавшую за ним с порога, пока он спал, ее лицо, такое открытое от любви к нему. Вчера он мог выйти вместе с ней из музея и вернуться в ее жизнь, но и эту возможность упустил.

Извини, — пробормотал он, стараясь взять себя в руки. — Просто я очень давно здесь не был.

Розмари не ответила. Вполне возможно, сочла его безумцем.

Когда ждешь ребенка?

Ее темные глаза удивленно расширились.

Примерно через пять месяцев.

Твой парень остался там, дома? — тихо произнес Дэвид. — Он не хотел ребенка?

Она отвернулась, но Дэвид успел заметить слезы, блеснувшие в глазах.

Прости, — сразу сказал он. — Я не хотел лезть в душу.

Она еле заметно покачала головой:

Ничего страшного. Ерунда.

Где он? — по-прежнему тихо спросил Дэвид. — И сама ты откуда?

Из Пенсильвании, — после длительной паузы ответила Розмари. По ее тяжелому вздоху Дэвид понял — узнав о трагедии его жизни, она готова поделиться своей. — Из-под Харрисбурга. У меня тут в городе жила тетя, мамина сестра, Сью Уоллис. Она уже умерла. Когда я была маленькая, мы сюда часто приезжали, гуляли по горам. Ваш дом всегда стоял пустой, и мы, дети, залезали внутрь, играли. Замечательное было время, самое лучшее. Вот я и решила приехать сюда.

Он кивнул, вспоминая шуршащую тишину леса. Сью Уоллис. Что-то шевельнулось в памяти: женщина, поднимающаяся на холм, с персиковым пирогом под полотенцем.

Развяжи меня, — почти шепотом попросил Дэвид.

Она горько рассмеялась и вытерла глаза.

С какой стати? Кругом ни души. Я ж не идиотка.

Розмари встала, взяла с полки над плитой ножницы, маленькую стопку бумаги и принялась за работу. Крошечные белые обрезки полетели на пол. Сквозило. Язычки свечей трепетали на ветру. Лицо Розмари было твердо, сосредоточенно, решительно; она ушла в себя, совсем как Пол, когда он играл, отгораживаясь от мира Дэвида в поисках иного, собственного. Лезвия ножниц щелкали, на щеке Розмари дергалась мышца. До сих пор Дэвиду не приходило в голову, что и она может быть для него опасна.

Очень красиво, — похвалил он.

Бабушка Роз научила. Называется sche-renschnitte.Она выросла в Швейцарии, там, наверное, все так умеют.

Бабушка, должно быть, переживает из-за тебя.

Она умерла. В прошлом году. — Розмари помолчала, сосредоточенно вырезая. — Мне нравится это занятие. Успокаивает. И о бабушке напоминает.

Дэвид кивнул.

Ты с самого начала знаешь, что получится? — поинтересовался он.

Бумага подсказывает. Я не придумываю картинки. Скорее, нахожу.

Находишь. — Дэвид опять кивнул. — Это я понимаю. С фотографией так же. Все уже есть, надо только отыскать.

Вот именно. — Розмари повернула лист бумаги.

Что ты собираешься со мной делать? — спросил он.

Она молчала, продолжая сосредоточенно работать.

Я сейчас описаюсь.

Он надеялся шокировать ее и тем самым расшевелить, к тому же то была истинная правда. Розмари скосила на него глаза, отложила бумагу, ножницы и молча вышла из дома. Дэвид слышал, как она ходит снаружи, в темноте. Вскоре она вернулась с пустой банкой из-под арахисового масла.

Слушай, Розмари, — воззвал он. — Пожалуйста, развяжи меня.