Дочь хранителя тайны

Пап, мы хотели посмотреть окаменелости в книжке, — напомнил Пол. — Ты мне обещал.

Это верно, — сказал Дэвид, не без труда возвращаясь в настоящее, и поправил узел на галстуке. — Точно, сынок. Обещал.

Они спустились в кабинет и разложили на письменном столе знакомые книги. Окаменелость оказалась криноидеей, морской лилией, — маленьким морским животным с телом в форме цветка. Камешки в форме пуговиц когда-то были пластинками, из которых состоял стебель.

Дэвид легко коснулся рукой спины сына, почувствовав нежные позвонки под кожей.

Пойду покажу маме. — Пол схватил криноидеи, пробежал через весь дом и выскочил в заднюю дверь.

Дэвид налил себе выпить и встал у окна. Кое-кто из гостей уже приехал. Мужчины в темно-синих пиджаках, женщины в розовых, перламутрово-желтых, пастельно-голубых нарядах, похожие на первые весенние цветы, рассеялись по газону. Нора ходила между ними, обнимала женщин, пожимала руки мужчинам, кого-то с кем-то знакомила. Когда они только встретились, она была очень скромной, тихой, сдержанной, настороженной, Дэвид и представить не мог, что однажды увидит ее раскованной, светской хозяйкой большого приема, ею же полностью организованного. Глядя на нее, Дэвид испытывал странную тоску. О чем? Наверное, о жизни, которой не случилось. Здесь, на лужайке, смеющаяся Нора казалась очень счастливой. Но Дэвид знал, что успешной вечеринки не хватит и на один день. Уже к вечеру ее увлечет какая-нибудь новая идея, а если среди ночи он проснется и проведет пальцами по изгибу ее спины, надеясь разбудить, она забормочет, перехватит его руку и отвернется, не просыпаясь.

Пол раскачивался на качелях, взлетая все выше. На шее у него болталась бечевка с кри-ноидеями; они прыгали на его маленькой груди, изредка ударяясь о цепи качелей.

Пол, сними эту штуку! — крикнула Нора. Ее голос отчетливо доносился сквозь открытую сетчатую дверь. — Это опасно!

Дэвид взял свой бокал и вышел во двор, к Норе.

Не надо, — мягко попросил он. — Он сам его сделал.

Знаю. Я дала ему шнур. Только пусть не катается с этой штукой на качелях — не дай бог за что-нибудь зацепится, веревка его удушит.

Она помертвела от страха.

Маловероятно. — Дэвид уронил ее руку, как никогда сильно желая стереть прошлое — и то, что потеря дочери сделала с ними обоими. — Ничего не случится, Нора.

Ты не можешь этого знать.

И все равно, Дэвид прав, Нора.

Обернувшись, Дэвид увидел Бри, чья энергия, страстность и красота наполняли их дом свежестью, как порыв ветра. Весеннее платье из невесомого материала, казалось, плыло вокруг нее. Рядом шел молодой человек — ниже ее ростом, чисто выбритый, с короткими рыжеватыми волосами, в сандалиях и рубашке с открытым воротом. Они держались за руки.

Нет, Бри, подумай, шнур может зацепиться, и он задохнется, — настаивала на своем Нора, тоже обернувшись к сестре.

Посмотри, он совершенно счастлив, — спокойно ответила Бри. — Не пугай ребенка. Дэвид прав — ничего с ним не случится.

Нора натянуто улыбнулась.

Неужели? В любой момент может наступить конец света. Ты сама говорила, не далее как вчера.

То было вчера, — улыбнулась Бри и дотронулась до руки Норы.

Они посмотрели друг на друга долгим взглядом, соединенные чем-то особенным, исключавшим всех остальных. Дэвид с тоскливой завистью наблюдал за ними. Он неожиданно вспомнил, как они с сестрой прятались под кухонным столом и, еле сдерживая смех, выглядывали из-под клеенки. Вспомнил ее глаза, тепло руки, радость от ее присутствия.

А что было вчера? — спросил Дэвид, прогоняя воспоминание, но Бри его не услышала: она разговаривала с Норой.

Прости, сестренка, — говорила она. — Вчера все немножко сошли с ума. Я была не в себе.

Ты тоже прости, — сказала Нора. — Я рада, что ты пришла.

Так что было вчера? Ты была на пожаре, Бри? — опять спросил Дэвид.

Они с Норой проснулись ночью от воя сирен и едкого запаха дыма. В небе полыхало странное зарево. Жильцы всех окрестных домов высыпали на улицу, Нора с Дэвидом тоже и, пока горел призывной пункт, стояли на газоне перед домом, чувствуя, как намокают от росы ноги. Много дней в долине реки Меконг падали бомбы, и жители прибрежных поселков разбегались, прижимая к себе умирающих детей, в то время как здесь ширилось движение протеста и в воздухе, накапливаясь, искрилось напряжение, невидимое, но почти осязаемое. В Огайо, за рекой, тоже погибли четверо студентов. Но в городе Лексингтоне штата Кентукки никто и представить не мог подобного: коктейль Молотова, горящее здание, отряды полиции, запрудившие улицы.

Бри повернулась к Дэвиду и отрицательно помотала головой. Длинные волосы взметнулись в воздухе.

Я — нет, а вот Марк был. — Она улыбнулась своему спутнику и просунула тонкую руку под его локоть. — Познакомьтесь: Марк Белл.

Марк воевал во Вьетнаме, — вставила Нора. — А здесь протестует против войны.

Во-он оно что, — протянул Дэвид. — Агитатор.

Скорее организатор протеста, — поправила Нора и, помахав кому-то на другом конце лужайки, сказала: — Кэй Маршалл зовет. Прошу прощения.

Стало быть, организатор протеста, — повторил Дэвид, глядя вслед уходящей Норе. Ветерок играл рукавами ее шелковой блузки.

Именно, — сказал Марк с очевидной самоиронией. Еле заметный акцент напомнил Дэвиду низкий и звучный голос отца. — Непреклонный борец за равенство и справедливость.

Вас показывали в новостях, — вдруг сообразил Дэвид. — Вчера вечером. Вы произносили речь. Ну? Довольны? Это пепелище должно вас радовать.

Марк пожал плечами:

Не доволен, но и не огорчен. Что случилось, то случилось. Идем дальше.

Откуда такая враждебность, Дэвид? — Бри обожгла его зеленым взглядом.

При чем тут враждебность, — сказал Дэвид, тут же осознав, что она права. А еще он понял, что начал растягивать и выравнивать гласные: знакомая с детства речь влекла столь же неодолимо, как вода. — Мне просто интересно. Откуда вы? — вновь обратился он к Марку.

Западная Вирджиния. Из-под Элкинса. А что?

Да так... Моя семья тоже там жила.

А я не знала, — удивилась Бри. — Я думала, ты из Питтсбурга.

Моя семья жила недалеко от Элкинса, — повторил Дэвид. — Очень давно.

Правда? — Марк смотрел уже не так подозрительно. — Добывали уголь?

Иногда, зимой. А вообще у нас была ферма. Трудно, конечно, но все же легче, чем шахтерам.

Право на землю сохранили?

Да. — Дэвид вспомнил о доме, который не видел почти пятнадцать лет.

Умно. А мой вот папаша продал. Когда он через пять лет погиб в шахте, нам было некуда деться. Совсем. — Марк горько улыбнулся и на мгновение задумался. — Вы там бываете?

Очень давно не приходилось. А вы?

Нет. После Вьетнама поступил в моргантаунский колледж, по солдатскому биллю. Возвращение — странная вещь. Ты отсюда родом — и вроде уже не отсюда. Уходя, я никак не думал, что делаю выбор. А оказалось, так и есть.

Понимаю, — кивнул Дэвид.

Что ж, — после минутного молчания произнесла Бри, — зато теперь вы оба здесь. А я умираю от жажды, — прибавила она. — Марк? Дэвид? Хотите выпить?

Я с тобой. — Марк протянул руку Дэвиду: — Мир тесен, верно? Приятно было познакомиться.

Дэвид — загадка для всех нас. — Бри потянула Марка в сторону. — Спроси у Норы.

Дэвид смотрел им вслед. Надо же, обычная встреча, а так его взволновала. Он был беззащитен и уязвим перед своим прошлым, вдруг нахлынувшим океанской волной. Каждое утро он на миг замирал в дверях кабинета, обводя взглядом свой чистый простой мир: лежащие в строгом порядке инструменты, смотровой стол, накрытый хрустящей белой простыней. С виду он добился успеха, но ни разу, вопреки ожиданиям, не испытал в полной мере ни гордости, ни удовлетворения. В тот день, когда Дэвид уезжал в Питтсбург, его отец, хлопнув дверью грузовика и стоя на обочине у автобусной остановки, сказал: «Видно, теперь уже все, больше мы о тебе не услышим. Больно ты высоко взлетел. Теперь у тебя не будет времени на таких, как мы». И Дэвид, стоя там же, среди рано опавших листьев, вдруг почувствовал глубокую безысходность, уже тогда понимая правду отцовских слов: что бы он ни собирался делать, как бы сильно ни любил родителей, жизнь уводит его от них.