Дочь хранителя тайны

Прекрати! Меня уже тошнит от твоей работы.

Далеко в небе на воздушных потоках парили соколы, и солнце было таким теплым. Все движется по кругу и возвращается к исходной точке. Он должен сознаться; слова рвались с языка. Я люблю тебя, я люблю тебя так сильно, но я обманул тебя.

Я хочу еще ребенка, Дэвид. — Нора села. — Пол уже большой. Я справлюсь.

Дэвид дар речи потерял от удивления.

Полу всего год, — сказал он, опомнившись.

И что? Говорят, так проще — сразу разделаться с подгузниками и всем прочим.

Кто говорит?

Она вздохнула.

Я знала, что ты будешь против.

Я не против, — осторожно начал Дэвид. — Просто время неподходящее. Только и

всего.

Ты против,но не хочешь признаться.

Дэвид молчал, вспоминая, как Нора стояла на краю моста, будто фотографируя пустоту, и думал о письме в своем кармане. Он хотел только одного: чтобы шаткое здание их жизни выстояло и все осталось как есть. Чтобы мир не менялся и хрупкое равновесие между ними не нарушилось.

Сейчас все хорошо, — мягко сказал он. — Зачем раскачивать лодку?

А как же Пол? — Она кивнула на мирно спящего ребенка. — Он скучает без нее.

Он ее не помнит, — отрезал Дэвид.

Девять месяцев сердце к сердцу. Как он может не помнить?

Мы еще не готовы, — настаивал Дэвид. — Я не готов.

Речь не только о тебе. Ты вообще редко бываешь дома. Может, это я скучаю по ней, Дэвид. Иногда, честное слово, мне кажется, что она совсем близко, в другой комнате, а я про нее забыла. Может, я сошла с ума, но это так.

Он не ответил, прекрасно понимая, что она имеет в виду. В воздухе стоял густой аромат земляники. Его мать варила джем во дворе, помешивала на плите бурлящую смесь, которая постепенно превращалась в сироп, кипятила банки, заполняла их доверху, относила в дом и ставила на полку. Банки сверкали, как драгоценные камни. Они с Джун ели этот джем в разгар зимы, таскали по ложке, пока не видела мать, и медленно вылизывали, прячась под столом за клеенкой. Смерть Джун сломила его мать, и Дэвид уже не верил, что застрахован от несчастий. Рождение еще одного дауна статистически маловероятно, но, к сожалению, возможно, и Дэвид не хотел рисковать.

Нора, второй ребенок ничего не исправит. Это не повод его рожать.

После минутного молчания она встала, сердито отряхнула руки и пошла через поляну.

Рядом с Дэвидом лежала его мятая рубашка. Из кармана торчал белый уголок конверта, но Дэвид не стал его вынимать. Ни к чему: письмо совсем короткое, а фотографии он с одного взгляда запомнил так, словно делал их сам. У Фебы тонкие темные волосы, совсем как у Пола, и карие глаза. Она поднимала вверх пухлые кулачки и словно тянулась к чему-то. Скорее всего, к Каролине. Дэвид видел ее мельком на заупокойной службе, тонкую и одинокую, в красном пальто, а как только все кончилось, поехал к ней на квартиру. Ему очень нужно было с ней встретиться, хоть и непонятно зачем. Но Каролина исчезла. В квартире ничего не изменилось — низкая неуклюжая мебель, голые стены, текущий кран в ванной. И все же воздух был уже неподвижен, а полки, ящики комода и шкафы совершенно пусты. Тусклый свет из окна кухни лился на черно-белый линолеум, и Дэвид стоял там, прислушиваясь к биению своего смятенного сердца.

Сейчас он полулежал на камне, а над ним плыли облака: свет и тень. Он не пробовал искать Каролину, не знал даже, с чего начинать, поскольку на письме не было обратного адреса. «Все в ваших руках», — сказал он ей тогда. Но временами что-то словно пронзало его душу, в самые неожиданные моменты: когда он сидел один в новом кабинете или, печатая фотографии, следил за волшебным появлением нового снимка — и сейчас, у теплого камня, когда Нора обиделась и ушла.

Он устал, его клонило ко сну. В солнечном воздухе гудели насекомые. Как бы пчела не укусила малыша, сонно подумал он. Камни в карманах давили на ногу. Бывало, по вечерам его отец сидел на крыльце в кресле-качалке; тополя, как живые, искрились светлячками. Однажды отец протянул ему гладкий камень, который нашел, копая траншею, — древний обух топора. «Ему больше двух тысяч лет, — сказал отец. — Ты только представь, Дэвид. Вечность тому назад кто-то держал его в руках под этой же самой луной».

А еще они ходили ловить гремучих змей. Бродили по лесу от рассвета и до заката с рогатинами, мешками через плечо и металлическим ящиком, который, раскачивая, нес в руке Дэвид.

В такие дни Дэвиду всегда казалось, что время остановилось, а солнце застряло в небе. Сухая листва шуршала под ногами. Мир предельно сокращался — только он сам, отец и змеи — и одновременно расширялся, превращаясь в одно необъятное небо. С каждым их шагом оно становилось все голубее и выше, и течение жизни замедлялось — до той секунды, пока Дэвид не ловил среди сухих листьев движение, бриллиантовый узор, заметный лишь тогда, когда змея начинала ползти. Отец научил его застывать неподвижно и внимательно следить за желтыми глазами и трепещущим язычком. Каждый раз, когда змея сбрасывает кожу, трещотка на ее хвосте увеличивается, поэтому, заслышав в тишине леса раскатистый шум, можно было по громкости определить, сколько змее лет, какого она размера и сколько за нее дадут. Большие экземпляры, пользовавшиеся спросом у зоопарков, ученых и даже заклинателей, стоили до пяти долларов за штуку.

Солнечные лучи, проникая сквозь деревья, разрисовывали траву пятнистыми узорами, ветер шумел в кронах. Наконец раздавался дробный треск, змея вздымала голову, и сильная, мощная рука отца рогатиной пригвождала ее к земле. Обнажались зубы, впиваясь глубоко в почву, колотила трещотка. Отец двумя крепкими пальцами плотно обхватывал змею под самой разинутой пастью и поднимал в воздух: сухую, прохладную, извивающуюся, как плеть. Потом бросал в мешок и резко затягивал шнур. Мешок оживал, полз по земле. Отец кидал его в металлический ящик и захлопывал крышку. Они шли дальше, не разговаривая, подсчитывая в уме выручку. Летом и поздней осенью случались недели, когда им удавалось заработать до двадцати пяти долларов. На эти деньги покупалась еда; врачу в Моргантауне тоже платили из «змеиных» денег.

Дэвид!

Слабый, но настойчивый голос Норы пробился сквозь лес далекого прошлого в сегодняшний день. Дэвид приподнялся на локтях. Нора стояла на дальнем краю земляничной поляны рядом с упавшим деревом и не отрываясь смотрела себе под ноги. Его охватил страх, в крови запульсировал адреналин. Гремучие змеи любят нагретые солнцем бревна, они откладывают яйца в гниющую древесину. Дэвид бросил взгляд на сына, по-прежнему тихо спящего в теньке, и бросился к жене. Чертополох царапал лодыжки, земляника мягко шуршала под ногами. Дэвид на бегу сунул руку в карман джинсов и сжал в кулаке самую большую жеоду. Оказавшись достаточно близко и уже различая длинные очертания змеи, он со всей силы кинул в нее камнем. Тот, вращаясь, медленной тусклой дугой просвистел по воздуху, упал, не долетев шести футов до змеи, и развалился, обнажив пурпурную, сверкающую сердцевину.

Господи боже, что ты делаешь? — изумилась Нора.

Он добежал до нее, задыхаясь. Глянул на землю... на толстую сухую ветку, мирно привалившуюся к бревну.

Мне показалось, ты меня звала, — растерянно пробормотал он.

Звала. — Нора кивнула на островок бледных цветов, начинавшийся как раз за линией тени: — Аризема. Как у твоей матери. Дэвид, ты меня пугаешь.

Я думал, это змея! — Он пнул палку и потряс головой, чтобы прийти в себя. — Гремучая. Похоже, я заснул. Решил, что ты зовешь на помощь.

Дэвид еще раз мотнул головой, отгоняя сон. И чего всполошился, в самом деле? Палка как палка, ничего особенного. И вообще весь этот день до абсурдного нормален. Птицы гомонят над головой, листва деревьев шелестит на ветру.

Почему тебе снились змеи? — спросила Нора.

Я когда-то их ловил, — ответил он. — Ради денег.

Денег? — переспросила она. — На что?

И вновь между ними пропасть, непреодолимая бездна прошлого. На что? На еду, на поездки в город, на врачей. Она из другого мира, ей никогда не понять.