Дочь хранителя тайны

Алло? — Она прижала губы к гладкому, чуть влажному лобику Пола, одновременно пытаясь разглядеть, кто это к ним приехал, — Бри должна была появиться только через час.

Миссис Генри?

Звонила медсестра из нового кабинета Дэвида — месяц назад его приняли в штат больницы. Нора ее никогда не видела, но по голосу, теплому и звучному, ей представлялась женщина немолодая, крепкая, с высоким начесом. Каролина Джил, которая держала Нору за руку во время раздирающих схваток, та, чей внимательный взгляд и голубые глаза неразрывно связались для Норы с безумной вьюжной ночью ее родов, просто-напросто исчезла — загадочная история, породившая волну сплетен в округе.

Миссис Генри, это Шарон Смит. Доктор Генри на срочном вызове, и главное, не поверите, позвонили ровно в тот миг, когда он уже уходил домой. На Лизтаун-роуд жуткая авария. Подростки за рулем, ну, вы представляете. Травмы серьезные. Доктор Гёнри просил вам сообщить. Он будет дома, как только закончит оперировать.

А сколько это займет? — спросила Нора. В воздухе витали запахи жареной свинины и тушеной капусты с картошкой — любимого блюда Дэвида.

Неизвестно. Говорят, ребята страшно покалечены. Между нами, дорогая, это не на один час.

Нора кивнула, прислушиваясь к звукам в доме. Открылась и закрылась входная дверь, затем шаги, знакомые, легкие, в холле, гостиной, столовой: Бри приехала за племянником, чтобы Нора и Дэвид смогли провести вечер вдвоем накануне Дня святого Валентина, своей годовщины.

Идея Норы, ее сюрприз, подарок Дэвиду.

Спасибо, что позвонили, — сказала она медсестре и повесила трубку.

Бри появилась на кухне, принеся с собой запах дождя. Сапоги, видневшиеся из-под длинного плаща, доходили ей до колен, а стройные бедра были едва прикрыты юбкой — что называется, короче некуда. В серебряных серьгах с бирюзой плясали искорки света. Бри, в данный момент администратор на местной радиостанции, примчалась прямо с работы, а ее сумка едва не лопалась от книг и тетрадей: Бри еще и училась.

Ух ты! — Поставив сумку на шкафчик, Бри протянула руки к Полу. — Потрясающе, сестричка! Уму непостижимо, как за такое короткое время ты преобразила весь дом!

Надо же чем-то заниматься, — отозвалась Нора.

Долгие недели она отпаривала старые обои, потом красила стены. Они с Дэвидом решиись продать дом, рассчитывая, что переезд, как и его новая работа, поможет уйти от прошлого. Нора, больше всего на свете мечтавшая забыть о своей потере, целиком отдалась обустройству дома. Увы, ремонт отвлекал меньше, чем хотелось бы, и в душе по-прежнему часто, как язычок пламени в тлеющих углях, вспыхивало осознание своей утраты. Только за последний месяц она дважды приглашала няньку для Пола и убегала из дома, от недокрашенных рам и рулонов с обоями, и гнала машину по узким деревенским дорогам к частному кладбищу, где за чугунными воротами, среди низких, иногда очень старых, почти ушедших в землю надгробий покоилась ее дочь. На скромном, из розового гранита, памятнике Фебы были высечены имя и одна-единственная дата. Нора вставала коленями на колючую мерзлую траву из своего сна. Резкий зимний ветер жестоко трепал ее волосы. Она цепенела от горя, тоска вгрызалась в грудь так, что не хватало сил плакать.

И все же домой она возвращалась, лишь проведя на унылом кладбище несколько часов.

Пол заливался смехом, пытаясь ухватить волосы своей тетушки.

Твоя мамуля — это что-то! — сообщила ему Бри. — Такую домохозяйку еще поискать. Ой, нет, солнце мое, только не сережки! — Она отвела ручонку Пола.

Домохозяйка? — вскипела Нора. — В каком смысле?

Да ни в каком. — Бри корчила рожицы Полу и сейчас удивленно подняла глаза. — Бога ради, Нора, не кипятись.

Домохозяйка? — снова повторила та. — Я старалась, чтобы в нашу годовщину дома было красиво. Что здесь плохого?

Ничего. — Бри вздохнула. — Все очень здорово. Я же сказала. И я ведь приехала за Полом, так что ж ты злишься?

Нора махнула рукой:

Не обращай на меня внимания. У Дэвида срочный вызов.

Лишь на долю секунды позже, чем следовало бы, Бри кивнула:

Тогда понятно.

Всегда готовая оправдать мужа, Нора открыла рот — и запнулась.

Бри, — простонала она, прижав ладони к щекам, — ну почему именно сегодня!

Безобразие, — кивнула Бри, и губы Норы поджались буквально сами собой. Бри рассмеялась. — Да брось ты. Признайся честно: возможно, Дэвид и не виноват, но ты все равно его винишь, верно?

Он невиноват, — сказала Нора. — Где-то на дороге серьезная авария... Черт, ладно, ты права. Все это отвратно. Отвратно-преотвратно, довольна?

Совершенно с тобой согласна, — на удивление нежно отозвалась Бри. — Это натуральное свинство, и мне очень жаль, сестренка. — Бри улыбнулась. — Слушай-ка, а я ведь привезла вам с Дэвидом подарок. Может, он тебя хоть капельку утешит.

Пересадив Пола на одну руку, другую Бри сунула в необъятную стеганую сумку и выудила парочку книг, шоколадку, пачку листовок с призывами на демонстрацию, солнечные очки в потрепанном кожаном очечнике и, наконец, бутылку вина. С ловкостью фокусника, локтем прижав к себе малыша, она откупорила бутылку, разлила по бокалам, и вино замерцало гранатовым блеском.

За любовь, — сказала Бри, протянув Норе бокал и поднимая свой. — За вечное счастье

и блаженство.

Обе рассмеялись и торжественно, под аккомпанемент струй дождя из водосточных труб, выпили вино — темное, фруктовое, с легким дубовым оттенком. Годы спустя Нора будет вспоминать этот вечер, свое мрачное разочарование и сестру, принесшую в дом манящие символы иного мира: блестящие сапоги, серьги, энергию; яркую, как свет. Каким прекрасным все это казалось Норе, каким недостижимым и далеким. Потом она поймет, что мрак, в котором она жила, назывался депрессией, но в 1965-м об этом не говорили, да что там — даже думать не полагалось. Особенно Норе — с ее домом, ребенком и мужем-врачом. Ей следовало благодарить судьбу.

Кстати, что там с вашим старым домом? Продан? — Бри добавила вина в бокалы. — Вы приняли предложение?

Еще не решили. Вообще-то мы рассчитывали получить больше. Дэвид готов согласиться, просто чтобы со всем покончить, а я... даже не знаю. Все-таки наш первый дом. Мне до сих пор жалко с ним расставаться.

Она представила себе дом, пустой и темный, табличку «Продается» во дворе, и мир вокруг неожиданно сделался очень зыбким. Ее качнуло, она оперлась о стол, сделала еще глоток и сменила тему:

Лучше расскажи, как твоя любовная жизнь. Что у тебя с тем парнем, как его — Джефф?

А-а, ты про этого. — Легкая тень скользнула по лицу младшей сестры. Словно для того, чтобы ее сбросить, Бри встряхнула головой. — Разве я не говорила? Две недели назад возвращаюсь домой и нахожу его в постели — в моей,между прочим, постели — с одной конфеткой, которая работала с нами в штабе на выборах мэра.

Да ты что! Мне очень жаль.

Бри скорчила гримасу:

Было бы о чем жалеть. Я его не любила, ничего такого. Нам было хорошо вместе — только и всего. По крайней мере, я так думала.

Не любила?!

Норе самой были отвратительны возмущенно-презрительные интонации матери, явственно прозвучавшие в ее голосе. Меньше всего ей хотелось бы превратиться в женщину, которая чашку за чашкой пила чай в дисциплинированном безмолвии дома их детства. Однако ничуть не больше Норе нравилась она нынешняя: своим горем она закрылась от мира, в котором не видела смысла.

Нет, не любила. Правда, думала, что смогу полюбить. Но дело в другом: он превратил

наши отношения в пошлое клише. Вот что действительно противно — оказаться клише.

Бри отставила пустой бокал и пересадила Пола на другую руку. Ее лицо, сегодня не накрашенное, было совершенно прелестно; щеки и губы порозовели.

Я бы не могла жить, как ты, — сказала Нора. С момента рождения Пола и смерти Фебы она казалась себе часовым на непрерывной службе: на секунду расслабишься — и обрушится новое несчастье. — Я просто... не умею презирать правила. Все разрушать.