Страница 12 из 92
Бри уже звала ее снизу. Нора спустилась, не потрудившись накрасить губы или хотя бы причесаться. И по-прежнему была босиком.
У меня жуткий вид, — вызывающе объявила она, входя в комнату.
Ничего подобного, — поспешила заверить Рут Старлинг и похлопала по дивану рядом с собой, однако Нора со странным удовлетворением отметила, какими взглядами обменялись остальные. Затем послушно села, скрестив ноги у щиколоток и сложив руки на коленях, — ни дать ни взять примерная первоклассница.
Пол только что заснул. Я не стану его будить. — В ее голосе прозвучала злость, даже агрессия.
Ничего страшного, дорогая, — ответила Рут, дама без малого семидесяти лет, с тонкими, серебристыми, тщательно уложенными волосами. Муж, с которым она прожила полвека, умер год назад. «Чего ей стоит теперь, — мелькнула у Норы мысль, — следить за собой и выглядеть веселой?» — Вам столько всего пришлось пережить, — добавила Рут.
И вновь Нора ощутила присутствие своей дочери, совсем близко, чуть за пределами поля зрения, и с трудом поборола вспыхнувшее желание взбежать наверх и проверить сына. «Я схожу с ума», — думала она, глядя в пол.
Хотите чаю? — с натужным воодушевлением предложила Бри и, не дожидаясь ответа,
скрылась в кухне.
Нора изо всех сил старалась сосредоточиться на разговоре: хлопок или лен предпочтительнее для больничных подушек, что говорят прихожане о новом пасторе, следует ли отдавать одеяла Армии спасения. Затем Салли сообщила новость: вчера ночью Кэй Маршалл родила девочку.
Семь фунтов ровно. Кэй выглядит отлично. И девочка — чудо! Назвали Элизабет, в честь бабушки. Говорят, роды прошли легко.
Все молчали, сообразив, что произошло. Норе казалось, будто тишина вырастает из ее груди, ширится, кругами расплывается по комнате. Салли, вспыхнув, подняла расстроенный взгляд.
Ой, — пролепетала она. — Нора. Прости.
Нора хотела ответить, чтобы все снова пошло своим чередом, почти уже нашла правильные слова, да только голос куда-то пропал. Она сидела, онемев, и ее молчание стремительно превращалось в озеро — нет, в океан, грозивший утопить их всех.
Что ж... — бодро проговорила Рут, нарушив тяжкую паузу, — храни вас Бог, Нора.
Вы наверняка падаете с ног от усталости. — Она извлекла пухлый сверток в яркой обертке,
с гроздью тонких завитых ленточек. — Мы объединили усилия, решив, что недостатка в булавках для подгузников вы уже не испытываете.
Напряжение спало, женщины рассмеялись. Нора тоже улыбнулась, разорвала обертку и открыла коробку: кресло-качалка для малыша — тканевое сиденье на металлической рамке, — каким она однажды восхищалась в доме приятельницы.
Понятно, Полу до него еще расти несколько месяцев, — заметила Салли, — но зато как время придет, лучше ничего не придумаешь!
И еще кое-что... — Флора Минтон поднялась со своего места с двумя мягкими свертками в руках.
Флора была старше других в кружке, даже старше Рут, но бодра и неизменно активна: вязала одеяльца для всех новорожденных прихода. Подозревая, что у Норы могут родиться близнецы — «очень уж большой живот», — Флора связала два одеяльца, неутомимо щелкая спицами на вечерних собраниях в церкви, пока все пили кофе. Нитки тянулись из сумки, набитой мотками нежной меланжевой пряжи, пастельно-желтой и зеленой, нежно-розовой и голубой. «Уж не поручусь, кто там, мальчики или девочки, — шутила Флора, — но точно близнецы!» Никто не принимал ее слова всерьез.
Нора, еле сдерживая слезы, приняла подарки и открыла первый сверток. Знакомая мягчайшая шерсть легла ей на колени, и умершая дочь опять оказалась рядом. Нора вспыхнула от благодарности к Флоре — с мудростью, присущей всем бабушкам, та точно знала, что нужно делать. Нора развернула второй сверток; ей не терпелось взять в руки второе покрывальце, такое же разноцветное и пушистое.
Немножко великоват, — извиняющимся тоном сказала Флора, когда на коленях Норы
оказался вязаный комбинезончик. — Но это не страшно — детишки так быстро растут...
А где второе одеяло? — вырвалось у Норы. Она услышала собственный голос, резкий, будто крик птицы, и страшно изумилась: всю жизнь ведь славилась своей сдержанностью, ровным темпераментом, взвешенными решениями. — Где одеяльце моей девочки?
Флора, покраснев, оглянулась на остальных, ища поддержки. Рут взяла руку Норы и крепко сжала. Нора ощутила на удивление гладкую кожу и крепкие пальцы. Дэвид когда-то говорил ей названия костей пальцев, но они испарились из памяти. Сейчас она вообще ничего не помнила и не хотела знать — она могла только плакать.
Ну-ну-ну, дорогая... У вас прелестный мальчик, — бормотала Рут.
У него была сестра!
Все эти женщины так добры, они пришли из наилучших побуждений. Им грустно за нее, а от того, как она себя ведет, с каждой секундой становится еще грустнее. Что с ней происходит? Она всегда старалась поступать правильно.
Ее звали Феба! Я хочу, чтобы кто-нибудь назвал ее по имени. Слышите? — Нора подскочила на ноги. — Хочу, чтобы вы помнили ее имя!
Дальше холодный компресс на лбу и чьи-то руки, уложившие ее на диван. Ей велели закрыть глаза. Она закрыла. Слезы текли из-под сомкнутых век, как из неиссякаемого источника, она не могла остановиться. Вокруг опять зазвучали голоса, они кружились снежинками на ветру, — дамы решали, что делать. Ничего удивительного, сказал кто-то. После родов, даже если все замечательно, несколько дней бывает депрессия. Позвоним Дэвиду, предложил другой голос, но тут появилась Бри и очень любезно и спокойно выпроводила всех за дверь. Лишь когда гости ушли, Нора открыла глаза и увидела Бри в своем фартуке; пояс, прошитый волнистой тесьмой, был ей великоват и свободно болтался на тонкой талии.
Связанное Флорой Минтон одеяльце валялось на полу вместе с оберточной бумагой. Бри подняла его, перебирая пальцами нежную шерсть. Нора вытерла глаза, всхлипнула:
Дэвид говорит, у нее были черные волосы. Как и у братика.
Бри остановила на ней внимательный взгляд:
Ты ведь хотела заказать поминальную службу. Так чего ждать? Позвони прямо сейчас. Ее душа должна успокоиться.
Нора покачала головой:
Наверное, Дэвид и все остальные правы: нужно думать о ребенке, который жив.
Бри дернула плечом.
Но у тебя не получается. Чем больше ты стараешься не думать о ней, тем больше думаешь. И вообще, Дэвид всего лишь врач, а не истина в последней инстанции. Не Господь бог.
Знаю.
Иногда я в этом сомневаюсь.
Нора промолчала. На полированном деревянном полу играли замысловатые тени от крон деревьев, вырезавших узоры в потоке света. Глухо тикали часы на каминной полке. Норе хотелось рассердиться, но злости не было. Мысль о поминальной службе прогнала апатию, которая терзала ее после больницы.
Быть может, ты и права, — задумчиво произнесла она. — Не знаю. Что-нибудь совсем скромное. Тихое.
Бри протянула ей телефонную трубку:
Давай, действуй.
И Нора, набрав полную грудь воздуха, приступила к делу. Позвонив новому пастору, с удивлением услышала собственные объяснения: небольшая церемония, да-да, желательно вне стен церкви, во дворике. Да, независимо от погоды. В память о Фебе, моей дочери, умершей при рождении.Следующие два часа она повторяла эти слова снова и снова: флористу и служащей отдела объявлений местной газеты, знакомым по швейному кружку, взявшим на себя изготовление искусственных цветов. И с каждым новым звонком в ней росло, расцветало спокойствие — сродни тому, которое она испытывала, когда Пол приникал к ее груди, восстанавливая ее связь с миром.
Бри ушла на занятия, а Нора вновь отправилась бродить по дому, на сей раз оглядывая его хозяйским глазом. Послеполуденный свет косо падал в окно спальни, безжалостно высвечивая каждую мелочь в хаосе. Она видела этот разор не первый день, не испытывая никаких эмоций, а сейчас, впервые после родов, вместо равнодушия почувствовала прилив сил. Она аккуратно застелила постель, открыла окна, вытерла пыль. Сбросив джемпер для беременных, долго рылась в шкафу и все же отыскала свободную юбку и блузку, которая не натягивалась на груди. Хмурясь, осмотрела себя в зеркале: все равно толстая и неуклюжая — но уже лучше. Нашла время и для волос, сто раз прошлась по ним щеткой, в которой собралась масса выпавших волосков, целое золотистое гнездо. Гормоны постепенно приходили в норму, а преимущества беременности стремительно исчезали. Нора знала, что так случится, и все равно ей захотелось плакать.