Дочь хранителя тайны

Лишь на следующий день, когда они осторожно ступили через порог больницы навстречу промозглой сырости, она наконец осознала всю тяжесть потери. Синели ранние сумерки, пахло талым снегом и мокрой землей. За голыми, мерзлыми ветвями платанов висело белесое, зернистое небо. Нора несла сына, почти невесомого, не тяжелее кошки, — и удивлялась тому, что везет домой совершенно нового человека. Она с такой любовью обставляла его комнату, купила красивую кленовую кроватку и столик, наклеила обои с мишками, сшила занавески и лоскутное одеяло — стежок за стежком. Казалось бы, все готово, ее новорожденный сын с ней, — и все же на выходе она остановилась между двумя бетонными, сужающимися кверху колоннами, не в силах идти дальше.

Дэвид, — окликнула она.

Тот обернулся: бледный, темноволосый, на фоне неба похожий на деревце.

Что, дорогая?

Я хочу ее увидеть, — едва ли не шепотом отозвалась она, но в тишине автомобильной стоянки ее голос прозвучал властно. — Один раз. Пока мы не уехали. Мне это очень нужно.

Дэвид сунул руки в карманы и уставился в землю. Целый день с волнообразной черепицы крыши падали сосульки; обломки валялись вокруг крыльца.

Нора, — тихо сказал он, — пожалуйста, поедем домой. У нас с тобой чудный мальчик.

Конечно, — кивнула она. Стоял 1964 год, он был ее мужем, и она всегда во всем ему подчинялась. А тут не могла сдвинуться с места: ей казалось, что она оставляет в больнице частичку себя. — Все равно, Дэвид... Только на минуточку. Почему нельзя?

Они встретились взглядами, и от тоски на его лице глаза ее вмиг налились слезами.

Потому что она уже не здесь. — В голосе Дэвида звучала неприкрытая боль. — У Бентли на ферме, в Вудфордском округе, есть семейное кладбище. Я попросил его забрать девочку. Мы съездим туда позже, весной. Нора, милая, прошу тебя. Ты разбиваешь мне сердце.

Она закрыла глаза. При мысли о том, что ее плоть и кровь, ее новорожденную дочь опускают в холодную мартовскую землю, из Норы словно вытекла жизнь. Остались лишь руки, державшие Пола, а остальное будто растаяло, и ей почудилось, что сейчас она вместе со снегом исчезнет в канаве. Дэвид прав, подумала она, лучше ничего об этом не знать. Он поднялся на крыльцо и обнял ее за плечи, она кивнула, и в блекнущем свете они побрели по пустой стоянке. Он прочно закрепил переносную люльку на заднем сиденье, с осторожной педантичностью довел машину до дома. Они внесли Пола на парадное крыльцо, затем в холл; переложили его, спящего, в кроватку в детской. Благодарная мужу за заботу, Нора немного успокоилась и больше не заводила речь о своем желании увидеть дочь.

Но с тех пор ей каждую ночь снились пропажи.

* * *

Малыш задремал. За окном качались ветви кизила, усыпанные новыми почками, небо цвета индиго понемногу светлело. Нора перевернулась, переложила сына Пола к другой груди, вновь закрыла глаза и не заметила, как уснула. Проснулась она от горячей сырости и детского крика. Комнату заливал солнечный свет. Груди опять набухали; прошло целых три часа. Она села, чувствуя себя грузной, неповоротливой, — живот буквально растекался, когда она ложилась, полные молока груди обвисли, мышцы и кости таза все еще ныли после родов. В коридоре под ее весом проскрипели половицы. В детской, на пеленальном столике, Пол закричал еще громче, весь пошел сердитыми красными пятнами. Нора развернула и убрала мокрые пеленки, набрякший подгузник. Такая нежная кожа, а ножки тоненькие, красные, как ощипанные куриные крылышки. Где-то на краю сознания парила ее дочь, безмолвная, внимательная. Нора протерла пупок сына спиртом, бросила подгузник в ведро отмокать и переодела Пола в чистое.

Сладенький мой, — мурлыкала она, поднимая ребенка на руки. — Солнышко. — И понесла Пола вниз.

Жалюзи в гостиной были опущены, шторы задернуты. Нора прошла в угол, к удобному кожаному креслу, на ходу распахивая халат. Молоко вновь прилило к груди, повинуясь нeпобедимому цикличному ритму, этой властной силе, которая сметала абсолютно все, чем Нора была раньше. Проснувшись в сон,подумала она, устраиваясь в кресле, и недовольно нахмурилась, так и не вспомнив автора слов.

В доме было тихо. Щелкнул переключатель отопления; за окнами шелестели листвой деревья. Наверху открылась и закрылась дверь ванной, тихо зажурчала вода. С лестницы, легко ступая, сошла Бри, сестра Норы, в старой рубашке с рукавами до кончиков пальцев. Белые ноги, узие босые ступни на деревянном полу.

Не включай свет, — попросила Нора.

Ладно. — Бри подошла и нежно прикоснулась к черноволосой макушке ребенка. — Как мой дорогой племянник? — поинтересовалась она. — Как малыш Пол?

Нора опустила взгляд на крошечное личико сына и в который раз удивилась его имени. Он еще не дорос до него, имя пока болталось на нем, как бирка на запястье новорожденного, и, казалось, могло соскользнуть и потеряться. Нора где-то читала, что некоторые народы — какие именно, память не сохранила — не дают имена младенцам пару месяцев после рождения, считая, что это время дети находятся в промежутке между двумя мирами.

Пол, — вслух произнесла Нора. Короткое, четкое имя, теплое: камень на солнцепеке. Якорь. И добавила безмолвно: Феба.

Хочет есть, — сказала Нора. — Он вечно голодный.

Ага! Значит, весь в тетку. Я собираюсь приготовить тост и кофе. А ты что-нибудь будешь?

Водички выпила бы.

Нора смотрела вслед изящной длинноногой Бри. Странно, что ей захотелось пригласить к себе не кого-нибудь, а сестру, свою полную противоположность, извечного врага, но между тем это так.

Двадцатилетняя Бри была настолько решительна и уверена в себе, что Нора временами ощущала себя младшей из сестер. Три года назад, еще школьницей, Бри сбежала с фармацевтом из дома напротив и выскочила за него замуж. Соседи винили во всем фармацевта: все-таки вдвое старше, мог бы и не творить подобных глупостей. Говорили, что Бри выросла такой бунтаркой оттого, что еще подростком лишилась отца. Крайне уязвимый возраст, качали головами люди, предсказывая, что вся история закончится очень скоро и очень плохо. Так и случилось.

Но ошибся тот, кто полагал, будто неудавшийся брак заставит Бри притихнуть. Не те наступили времена. Вопреки ожиданиям, младшая сестричка не вернулась домой пристыжен ной и раскаявшейся, а подала документы в университет и сократила имя Бригитта до Бри. Ей нравилось звучание: сверкает, словно бриллиант, говорила она.

Их мать, убитая скандальным замужеством и не менее скандальным разводом младшей дочери, приняла предложение руки и сердца пилота «Транс Уорлд Эрлайнз» и переехала в Сент-Луис, а дочерям предоставила самим решать свою судьбу. «Хоть одна из моих девочек ведет себя прилично», — сказала она, оторвавшись на минуту от упаковки фарфора. Стояла осень, сильно посвежело, с деревьев золотым дождем сыпались листья. Светлые волосы матери были уложены пышным облаком, тонкие черты лица смягчились под влиянием нахлынувших чувств. «Ты и не представляешь, Нора, как я благодарна судьбе за такую хорошую дочь. Даже если ты никогда не выйдешь замуж, ты все равно останешься леди». Нора — она упаковывала портрет отца в рамке — покраснела от бессильного негодования. Тоже шокированная нахальной смелостью Бри, она возмущалась тем, что правила жизни изменились и сестре все более или менее сошло с рук — замужество, развод, скандал.

Она ненавидела все то, во что вовлекла их Бри.

И отчаянно жалела, что не решилась первой.

Впрочем, ей бы и в голову не пришло ничего подобного. Она всегда была хорошей девочкой — по призванию. Тянулась к отцу, милейшему, безалаберному человеку, овцеводу, который целыми днями либо читал журналы в комнатушке под самой крышей, за закрытой дверью, либо пропадал на опытной станции среди раскосых и желтоглазых овец. Нора любила его и всю жизнь стремилась как-то возместить его невнимание к семье, оправдать перед матерью, разочарованной браком с совершенно чуждым ей человеком. После его смерти желание исправить окружающий мир только усилилось, и Нора жила, будто по накатанной колее катила: послушно училась, делала лишь то, чего от нее ждали. После окончания школы полгода проработала на телефонной станции. Работа ей не нравилась, и она радостно бросила ее, выйдя замуж за Дэвида. Знакомство в бельевом отделе универмага Вольфа Уайла и стремительная, пусть скромная, свадьба были самыми эксцентричными поступками ее жизни.