Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 28 из 85

Марк остановился и спросил:

— Почем рамочки?

Безногий открыл налитый кровью глаз и презрительно ухмыльнулся:

— Какие еще рамочки? Это багеты. Ампир. Дорого. — Глаз закрылся.

— И все-таки?

— Будешь брать отдам по четвертному.

— Буду, — сказал Марк. Цена была смешная. — И еще буду, если есть.

Инвалид сдвинул кепку на лоб и со скрежетом откатился от забора, задрав тяжелое, в сизых складках лицо к покупателю, отсчитывающему деньги.

— Кой-сколько найдем, — дыша вчерашним, сипло прошептал он. — Завтра сюда приходи.

— Нет, — сказал Марк. — Так не пойдет. Вы где живете? Далеко?

— Где живу, там живу, — враждебно отозвался безногий. — Ты что, из милиции? Пустой номер, нету у меня ни хрена. Локш тянешь.

Марк нагнулся.

— Из Москвы я, отец. Проездом. Паспорт показать?

— Покажи.

«Видно, без этого тут никак, — усмехнулся про себя Марк, шаря в кармане. — Бдительность. Рубежи отечества — рукой подать».

— Ну? — спросил он, когда безногий кончил листать. — Годится документ?

— Годится, — отвечал тот. — В три приходи на Зенитную, дом восемь. Вход один. Постучишь, спросишь Малофеева — пустят. Я буду.

Марк кивнул и поплыл с толпой к выходу, унося под мышкой рамы, закутанные курткой. Что-то тут есть — или было, это вероятнее всего. Иначе откуда взяться такому количеству багетов без живописи у нищего инвалида? Но если была живопись, почему она ушла без рам? Брали на вывоз? Возможно. Не один он, в конце концов, крутится в этом деле. Но все равно, даже если и ничего нет, хорошие старые рамы всегда в дефиците. Остальное — вопрос удачи.

В три он был на Зенитной, миновал сумрачную подворотню и в мощенном булыгами дворике постучал в клеенчатую дверь, из которой клочьями лезла грязная вата.

Безногий Малофеев не обманул, оказался дома — восседал, багровый и распаренный, на низком табурете, едва возвышаясь кепкой над краем стола, в своей тесной, набитой тряпьем и ломаной мебелью конурке напротив дворницкой.

Единственное слепое оконце его жилья выходило в стену дворового нужника. Пахло здесь, как в давно не чищенном львятнике. Малофеев пил чай.

— Садись, — велел он, туго ворочаясь на своем насесте, — бери емкость.

Марк, преодолев некоторое внутреннее сопротивление, повернулся к газовой печке, где кипел чайник, на полке с разнокалиберной посудой над чугунной раковиной нашарил кружку и, уже возвращаясь к столу, бросил взгляд в красный угол — и сейчас же, следуя профессиональной привычке, отвел глаза и сел.

Сердце его сильно и туго забилось. Среди бумажных розанов и отпечатанных на картонках икон там висело… черт его знает, что там висело, потому что взгляд его успел зафиксировать только самые общие очертания композиции под сильно потемневшим лаком. Но и этого было достаточно, чтобы машинка в его мозгу, пожужжав, выдала: Северные Нидерланды, не позднее начала шестнадцатого столетия. Легкое смещение всего изображения свидетельствовало о том, что эта доска — а это была именно доска — служила правой частью диптиха или триптиха, что являлось для своего времени довольно распространенной вещью.

— Сполосни, если что, — буркнул безногий. Марк сел напротив, теперь доска находилась позади и слева, он ее чувствовал. Инвалид нацедил ему мутной жижи из заварника и сурово спросил, словно запамятовав, ради чего явился гость:

— Что скажешь хорошего?

За этим должно было последовать набивание цены, и Марк быстро сказал:

— Значит, еще штук шесть рамочек я беру. По той же цене. Знакомый в Москве интересовался.

— Шесть… шесть… — ворчливо начал безногий, — что у меня, склад тут, что ли?.. Вещи редкие, теперь нету таких. Бери все, или ну его к лешему.

— Кстати, — поинтересовался Марк, — откуда они у вас?

— А чего? — вскинулся безногий, выкатывая грудь под столом. — Приобрел по случаю, разве нельзя?





— Да ладно вам, — засмеялся Марк. — Я же паспорт показывал. Серьезно.

— А серьезно, мне их пацаны натаскали. Тут по соседству еще до войны мастерская была, так они подвал раскопали. Там этого добра было до черта.

Правда, побито много, попорчено. Ну, я и подклеил кое-что, подновил…

— Вот как… — сказал Марк, баюкая кружку. — Понятно. Мастерская, значит…

Если безногий Малофеев не врал, живописи там действительно быть не могло. То, что багет старый, неудивительно — что-то было взято, очевидно, на реставрацию, а затем брошено. Но теперь все это перестало иметь для него значение. Что там висит в углу? Откуда? Тоже из подвала?

— Хорошо. — Марк поднялся. — Я беру все. Вот деньги за десять.

— Так, — выдохнул инвалид. — Это дело. Счас. — Он вцепился в край стола и сбросил свое тумбообразное тело с табурета. Гнилые половицы дрогнули. Ухватив колодки, Малофеев напрягся и с неожиданной быстротой перешвырнул себя через комнату в противоположный угол, где виднелась сбитая из серых досок дверь чуланчика. Рванув ее, безногий скрылся из виду. Из темноты донесся его голос:

— Как же ты их попрешь? Тут большие две…

— Такси возьму! — крикнул Марк и обернулся, жадно шаря взглядом в углу.

Похоже, первое впечатление его не обмануло. Он сделал шаг и спросил в пространство:

— Я помогу?

— Сиди где сидишь, — был ответ, — уже. Из проема выдвинулся угол рамы.

Тускло блеснула позолота, покрытая толстой бурой пылью. Марк принял — и так все десять. Наконец показался сам хозяин. Выбравшись на свет, он долго сморкался и протирал глаза, а затем тонким голосом пропел:

— Такси-и… Богато живете, однако. Баре. А я вот на своем ходке с .сорок третьего катаюсь. Живой, однако.

— Ну зачем уж так, — сказал Марк, снова садясь. — При чем тут баре?

— А при том! — вдруг озлился безногий. — Жирно живете. Рамочки, шлямочки… Дерьма не хлебали. Мясорубки этой сучьей на ваш век не досталось.

Ну, ничего, всего вам еще будет… Зальетесь. — Лицо его вспухло и покрылось апоплексической синевой.

Марк вдруг с изумлением почувствовал, что совершенно не владеет ситуацией. Здесь не годился ни один из навыков, приобретенных им в привычной среде.

— Не надо, — сказал он примирительно. — Не надо нервничать. Я же вас ничем не обидел.

— Обидел? — Безногий вдруг грохнул кулаком по столу, так что затрещали доски. — Попробовал бы обидеть! Малофеева, бля, голыми руками не возьмешь! Нет, Малофеев еще годится…

Марк встал, намереваясь уходить, но незримая сила словно разворачивала его вокруг собственной оси, и тогда, совершенно неожиданно для себя, он проговорил:

— Картина у вас забавная, я вижу… Не продадите? Мне для подарка.

Худший момент выбрать было невозможно. Безногий умолк, будто подавившись, а затем, без всякого перехода, оглушительно захохотал, так что зазвенело треснутое стекло в окне. Отдышавшись наконец, он просипел:

— Картина, говоришь? Для подарка? И не помысли. Тут до тебя ее раз пять покупали. Не продаю и не продам, хоть озолоти. А знаешь почему? Потому что с меня писано! С меня, с Малофеева. Такая вот штука, молодой человек!

«Плохо дело, — подумал Марк, — совсем плохо. Калека, и к тому же не в себе. Черт его знает, как теперь себя вести».

— Не может быть, — сказал Марк терпеливо. — Ведь ей… ей лет, наверное… В общем, это довольно старая вещь.

— Еще как может! — весело взревел безногий. — Смотри сюда!

Марк не заставил себя упрашивать, и то, что ему открылось, было потрясающе. Перед ним находился блистательный образец парадной нидерландской живописи, созданный выдающимся мастером. Отчетливое, суховатое, волшебное отстраненное письмо, мерцающий красочный слой, великолепная сохраненность.

Он узнал и сюжет — испытание огнем, весьма распространенный в позднем средневековье. Бледная женщина с непреклонным взглядом, держащая в одной руке голову супруга, а в другой добела раскаленный брус металла, припадала к подножию трона императора, взирающего на нее с глубокой серьезностью. Вокруг толпились придворные, на заднем плане пылал костер, куда уже вели кого-то. Но самое странное — среди придворных, первым от зрителя, опираясь на тонкую витую трость, выточенную из зуба нарвала, в мягкой шапочке и опушенном мехом соболя бархатном камзоле, в остроносых башмаках и паголенках, плотно обтягивающих мускулистые, прекрасно вылепленные ноги, стоял инвалид Малофеев.